И мне стало очень жалко нашего нового комиссара. Я представил себя на его месте и окончательно расстроился. Действительно, положеньице!
— Послушай, дорогой, — сказал я, незаметно для самого себя переходя на лексикон Мчедлидзе. — Не расстраивайся, не надо, ты, наверное, комсомолец, а это уже кое-что.
— Вах! Какой комсомолец? За-ачем комсомолец! Беспартийный. Совсем беспартийный. Даже не член профсоюза. Колхозный тракторист я.
Престиж наш повис на волоске. Человек обратился за помощью и советом к культурным людям, а они хлопают глазами и глупо хмыкают.
Вилька спросил:
— А партийные… Есть партийные в батальоне?
— Что за вопрос? Конечно, есть. Только все рядовые.
— В таком случае, если необходим комиссар…
— Что за вопрос? В каждой части необходим комиссар…
— …тогда назначить одного из рядовых, но партийного.
Мчедлидзе рассердился, белки его глаз налились кровью.
— Ты что, смеешься? Да? Смеешься?! Сам говорил — подрыв авторитета. Над комбатом смеешься, да?
В воздухе запахло порохом. Обидчивый Мчедлидзе вообразил, что мы разыгрываем его, чтобы посмеяться над ним и над комбатом.
Выручил Глеб. Он уже давно хмурил брови, что свидетельствовало о его напряженной мыслительной работе, и вдруг, очень к месту, сказал:
— Не волнуйся, дорогой (он тоже заразился от Мчедлидзе колоритной манерой разговаривать), оставайся комиссаром.
Мчедлидзе ахнул:
— Вах!.. Как так? Совсем беспартийный…
— Зачем беспартийный? Советская власть нравится?
— Конечно.
— Партию большевиков уважаешь?
— Зачем такие слова говоришь? Обижаешь, да? Конечно, уважаю.
— Вот и хорошо. Значит, ты беспартийный большевик. Давай, будь комиссаром, — показывай пример бойцам, уничтожай фашистов, как настоящий большевик. Хорошо будет. А как до своих пробьемся — расскажи, кому надо. Честное слово, ругать не будут. Даже похвалят, а может, даже и в партию примут.
Мчедлидзе просиял. Он долго тряс Глебу руку и выбрасывал из себя жаркие слова благодарности:
— Спа-асибо, дарагой, шени чери ме! Ах, спасибо. Умный человек! Ах, до чего умный!.. Разобьем фашистов — приезжайте все в гости… Братьями будем. Меня в Тбилиси все знают. Спраси любого: «Где живет Ва-но Мчедлидзе, сын Ираклия Мчедлидзе — чемпиона по нардам?» Любой скажет. А если не скажет, иди в Сабуртало. Там уж каждый покажет… Даже ребенок, генацвале.
Мчедлидзе подумал и добавил:
— Конечно, люди разные попадаются. На всякий случай запомните адрес: Тбилиси, Сабуртало, а дальше — там, где кукурузные поля, третий дом с левой стороны. Приезжайте, генацвале, не пожалеете. Шашлык будет, сациви — язык проглотите, лобио, маджари, хванчкара — прямиком из Кутаиси…
Он говорил с таким азартом, так умолял нас непременно приехать в Сабуртало, что казалось, война уже кончилась, и мы сейчас раздумываем: куда ехать — по домам или в гости к Мчедлидзе.
Наконец бородач выговорился и ушел.
— А что, — Вилька чмокнул губами и оттянул двумя пальцами кожу на кадыке — точно так, как это делал Мчедлидзе, — из него толковый комиссар получится. Главное — энергии на целый взвод и голова отчаянная.
Вилька не ошибся. Мчедлидзе развил кипучую деятельность. Прежде всего он объявил бойцам, что комбат и он, комиссар, глубоко верят в их стойкость и мужество. Однако вера верой, а дело делом. Это неважно, что в батальоне мало осталось бойцов и всего два пулемета. Если каждый боец будет сражаться, как герои поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре» или хотя бы как Георгий Саакадзе — фашистам придется плохо.
— Сделаем им плохо, товарищи? — задал он риторический вопрос и тут же сам на него ответил — Обязательно сделаем. Тут недалеко, возле ржаного поля, туда-сюда носятся немецкие мотоциклы и автомобили. Что будем делать, генацвале, об этом сейчас комбат сам скажет.
Старшина сказал, что придерживается взглядов покойных Шагурина и Боброва, которые считали своим долгом в любой обстановке вести активные боевые действия. Пусть фашисты дрожат от страха, пусть земля горит у них под ногами. А поэтому он, комбат, решил устроить на дороге засаду, разгромить какую-нибудь немецкую воинскую часть — все фрицев поубавится.
К вечеру батальон залег во ржи, у самой дороги. Мы установили наш «максим» на правом фланге. На левом фланге с «дегтярем» залег сам комбат.
Движение на дороге не было особенно оживленным. Изредка мимо нас проскакивали два-три грузовика, неспешно двигались задастые «першероны» с коротко подстриженными хвостами, легко тащившие тяжелые фуры, оживленно о чем-то толкуя, проехала группа самокатчиков, с треском промчался мотоциклист. Все это — мелкая дичь. Новый комбат мечтал о парочке взводов пехоты или еще о чем-нибудь в этом роде.
Первым потерял терпение Вилька. Он уверял, что чувствует себя старичком со знаменитой картины, подглядывающим за купающимися девицами.
— Вы как хотите, а я больше не могу спокойно смотреть на фрицев. Появится еще стайка колбасников — я им сделаю свинцовую клизму…
— …и комбат вгонит тебе в глотку такое угощение — не прожуешь до самой смерти. И правильно сделает. — Глеб улыбнулся — Имей терпение, Вилька. Представь себе, что ты на рыбалке и у тебя пока не клюет.
— Хм, — Вилька нетерпеливо тряхнул головой. — Это мне нравится! Мало того, что тебя каждую секунду могут распотрошить фрицы, так, оказывается, и среди друзей-однополчан есть охотники испортить тебе кровообращение.
— Суровые законы войны. Вилька вздохнул:
— Именно только это меня и утешает… Ну что ж, мальчики, давайте порыбачим.
Наше терпение с лихвой вознаградилось. Неугомонный Мчедлидзе лихо захватил «языка». Сделал он это с шиком — протянул телефонный провод поперек дороги, присыпал его пылью, а когда появился очередной мотоциклист, вскинул провод примерно на метр от земли.
Фриц оказался бесценным «языком», хотя был всего-навсего ефрейтором. Он сообщил, что через час должен проехать под охраной двух танков и нескольких вездеходов с автоматчиками важный чин из штаба группы армий «Юг».
Тут уж нас охватил настоящий охотничий азарт. Вильку трясло от нетерпения, и он все время хихикал. Ему, видите ли, представлялась морда этого важного чина, когда он превратится из охотника в дичь.
Время двигалось воловьими темпами. Так и подмывало прикрикнуть на него «цоб-цобе!»
Наконец вдалеке послышался шум моторов… Танк!.. Следом катили два вездехода, за ними — две легковых машины…
Все произошло легко и быстро. Едва головной танк с лязгом и грохотом прокатил мимо нашего «максима», из ржи выскочил красноармеец и швырнул под гусеницы связку гранат, другой боец треснул о танк бутылку с горючкой. И тут же на вездеходы обрушился огонь наших винтовок и автоматов.
Затем грохнули взрывы на левом фланге — комбат прикончил концевой танк.
Фашисты в панике бросились назад, но там их встретила группа наших автоматчиков, предусмотрительно замаскированная комбатом. Как выяснилось позже, этот тактический приемчик он позаимствовал у белофиннов.
То, что затем произошло, нельзя даже назвать перестрелкой. В десять минут все было кончено. Скорее всего вся эта кутерьма походила на маленькую Варфоломеевскую ночь. Только важный чин обвел нас вокруг пальца — он застрелился от страха. Комбат и комиссар чуть ли волосы на себе не рвали с досады. Но тут бойцы принесли толстопузый портфель с двумя блестящими замками. Вилька едва заглянул в него — ахнул: среди бумаг он обнаружил директиву командующего группой армий «Юг» по проведению боевых действий в августе месяце с указанием сроков и направлений главных ударов.
Узнав о директиве, комбат застонал:
— Эх, люди, люди!.. Была бы у нас рация… Глеб сказал:
— Между прочим, рация имеется во второй легковой машине. Одна беда — через пять-десять минут сюда нагрянут фашисты.
— Фашисты? — комбат непонимающе посмотрел на Вильку. — Ага… Ну и черт с ними. Есть у нас радист?
Радист нашелся.
— Вот что, братки, — приказал он Вильке и щуплому связисту в каске, похожему на худосочный гриб. — Надо отогнать машину с рацией в рожь и передать нашим содержание фашистской директивы.
Бойцы забеспокоились:
— Так ведь немцы, товарищ комбат…
— Тягу надо давать!
— Прикончат нас здесь, как куренков…
— Рра-азговорчики! — гаркнул комиссар. — Вы что?.. Понимать нада. Если понадобится, все здесь ляжем, а директиву обязательно передадим командованию. Ай-яй-яй-яй-яй! Нехорошо. Тысячи, десятки тысяч людей нам спасибо скажут. О других тоже думать нада.
Бойцы сконфузились.
— Занимай оборону! — приказал комбат.
На этот раз батальону досталось крепко. Немцы прикатили сразу с двух сторон. Уразумев, в чем дело, они, вопреки своему правилу не воевать в темноте, навалились на нас с остервенением. Они словно белены объелись.
Видно, гибель важного чина из штаба группы армий «Юг» изрядно подскипидарила фашистских вояк.
Батальон встретил их плотным огнем, но фашисты лезли напролом. На флангах они нас потеснили и теперь пытались взять в клещи. Пачками взлетали ввысь осветительные ракеты, заработали немецкие минометы. Мы скупо отстреливались и все гадали: загорится перестоявшаяся-рожь или нет. Во всяком случае, она дымилась.
А когда стало невмоготу, она загорелась по всему фронту. Поджечь ее приказал… комбат! Подгоняемые огненным валом, задыхаясь в дыму, бойцы попятились… бросились бежать. В эти минуты батальон понес особенно большие потери — немцы, хотя и вели стрельбу наугад, засыпали нас минами и пулями. Но они не могли нас преследовать — не позволяла горящая рожь.
Огонь гнался за нами по пятам. Комбат, что ты наделал! Ты решил нас всех сжечь заживо?! Ты с ума сошел, комбат!
…Умница, комбат!
Метров через триста кончилась рожь. И здесь же мы обнаружили автомашину с рацией. Вилька с радистом только что закончили передачу.
— Порядок! Открытым текстом фуганули!.. — ликовал наш неугомонный друг. Единственный его глаз светился во тьме. — Ну и ну!.. Ну и комбат!