С погодой повезло, и, чтобы все гости поместились, столы поставили большой подковой на школьной спортплощадке. Накрытые белыми скатертями, украшенные цветами, они ломились от еды. Консервы, оставшиеся после войны, пахнущая чесноком домашняя колбаса, привезенная по этому случаю родственниками Фелека из Люблинского воеводства, угорь, только что прокопченный Куцыбалой, свежие, прямо с грядки огурцы, молодой лук — прекрасная закуска, да еще сладкий пирог, присыпанный сахарной пудрой, и даже курица с бульоном. Это — для дам и для ксендза. Ну и бутылки, наполненные зеленоватым, крепким, чистым, как слеза, первачом. Откуда он и из чего, об этом никто не спрашивал. Впрочем, что это была бы за свадьба, если бы нечем было поднять тост за счастье молодой пары, нельзя было бы крикнуть: «Горько!»
— Едут!
Из-за пригорка выскочил знакомый всем «виллис» майора Таманского. Капрал Дулик лихо затормозил перед воротами, так что даже покрышки запищали.
— Оркестр, марш для гостей!
Ведь был и оркестр! Свадьба без оркестра — не свадьба. Итак, оркестр! Гармошка, скрипка и барабан. На гармошке играет Дубецкий, на скрипке — Троцяк, а в барабан лупит хромой Якунис, который всего несколько дней назад приехал в Новую Весь. Спешат теперь сломя голову занять свои места, чтобы гостям, которые только что приехали, сыграть приветственный марш. Майор смеется, козыряет. По правде говоря, он впервые на польской свадьбе и, чтобы не нарушать обычаи, каждую минуту оглядывается на Затору, ищет в его глазах поддержки. Чувствует себя почти так же, как тогда в Дембине, когда встретил по дороге ксендза Бродзинского. Вот и сейчас он увидел его среди гостей и кланяется издали. Тем временем молодые ведут дорогих гостей, усаживают на почетные места, наливают в стаканы самогон, накладывают в тарелки закуску. Только теперь свадебный стол загудел как улей. Можно выпить, закусить, крикнуть «горько» или запеть, как та молодая, румяная сваха, которая приехала из самого Люблинского воеводства.
Горька́ водка, горька́ водка,
Пить ее не будем!
Надо, надо молодым,
Горько — подсластить нам!
— Горько!
— Горько!
Сначала одиночные голоса, а затем дружный, могучий хор, включая майора и ксендза, кричит: «Горько!» Молодые встают, целуются. Лицо у Зоси пылает. Глаза у Фелека блестят. Майор Таманский встает. Кто-то стучит ножом по бутылке: «Тихо, тихо, товарищ майор хочет сказать». Гомон стихает.
— Я буду краток. Война закончилась. Страшная война. И для меня эта свадьба после такой страшной войны — как будто первое зерно, брошенное весной в землю. Сегодня молодые посеяли здесь, на кровью отвоеванных польских землях, свое счастье, новую жизнь. Поэтому я хотел бы пожелать им, чтобы зерно их взаимной любви принесло богатый урожай. Ну, скажем: двенадцать сыновей, таких же бравых, как и сам жених.
— Браво!
— Ура!
— А девчат им, товарищ майор, не желаете?
— Желаю. От всего сердца желаю и дочек. Тоже много. И чтобы походили на невесту не только красотой, но и характером!
— За здоровье невесты!
— За ее здоровье!
— У нас, в Сибири, когда идут на свадьбу, то молодым не только счастья желают, но приносят какой-нибудь, пусть самый скромный, но от всего сердца, подарок. А поскольку я знаю, что и в Польше существует такой же обычай, то позвольте мне от имени командования батальона вручить молодым вот эту бумагу. На получение коровы.
— Браво!
— Вот это я понимаю!
— А теперь выпьем за их здоровье. Пусть живут сто лет!
— «Сто лет, сто лет!»
— Горько!
— За здоровье майора Таманского!
— Оркестр, музыку!
Ой, уж побродил я
По белу свету, мой боже,
Ой, ни одна девушка
Понравиться не может…
Танцуют, вальсируют, отплясывают польку, «штайерку», пляшут вприсядку под «Калинку». Музыканты еле дышат, но играют до изнеможения. Пыль стоит столбом над спортплощадкой. Жара. Головы хмельные от самогона. Из Варшавы, Познани, Подолии, жители гор — поляки. Веселятся, пьют, танцуют, поют.
Выйду на пригорок,
Оденусь красиво,
Чтобы Ясь подумал,
Расцветает роза.
Майор отплясывает с невестой, но ее у него тут же отбивают. Подходят со стопками его бывшие солдаты, теперь уже хозяева на этой земле, хотят выпить за здоровье своего командира, вспомнить недавние, минувшие дни. Подошел и ксендз Бродзинский.
— Ну, как там с электричеством? — спрашивает Таманский.
— Так, как вы приказали. Вашими солдатами можно гордиться, пан майор.
Садятся в сторонке, в тени каштана. Разговаривают, вспоминают.
Не ходи домой, дивчина,
Не ходи!
Ведь оркестр еще играет,
Парни пиво попивают,
Мы с тобою потанцуем до утра!
Сташек, которого обязанности шафера вынуждают быть повсюду, заботиться обо всех гостях, наполнять рюмки, как только улучит свободную минутку, мчится к своей подружке. Радуется счастью Фелека, но и от своего его всего распирает. А Ванда выглядит как мечта.
— Ну, Родак, познакомь же меня наконец со своей подружкой.
— Слушаюсь, товарищ майор. Это и есть…
— А что, я сама не могу сказать? — перебивает Ванда и протягивает майору руку.
— Ну и молодец, девушка, — хвалит он ее по-русски. — Вы правы. Нас, вояк, надо с первого дня держать в строгости! А ты, старший сержант, счастливчик! Не ревнуй, а разреши-ка пригласить ее на танец…
…Через две недели батальон прощался со своим боевым командиром. Майор Таманский увольнялся в запас и уезжал домой, в родную, долгожданную Сибирь. На просторном дворе замка в Зеленом вытянулись по стойке «смирно» две шеренги бойцов. На правом фланге весь штаб, командиры рот. Приехал и командир полка. Речи, рапорты, последние команды.
— Здравствуйте, товарищи бойцы!
— Здравия желаем, товарищ майор!
И прощальная команда майора Таманского:
— Батальон, «вольно»!
И первая команда нового командира, капитана Ледака:
— Батальон, слушай мою команду! Смирно! На плечо! На караул! Равнение направо!
Никогда и ни перед кем эти старые бойцы-фронтовики не стояли вытянувшись так, как сейчас перед майором Таманским. Ведь не кто иной, а именно он, майор Виктор Таманский, командовал ими от Ленино до Берлина. Теперь он шел в сопровождении командира полка и смотрел своим солдатам, как и они ему, прямо в глаза…
Взвод старшего сержанта Родака закончил работу и готовился к возвращению в место расположения. С утра до вечера они ремонтировали участок дороги и мостик, который вел от шоссе на поля. Еще весной здесь трудно было проехать, а теперь, когда приближалась жатва и скоро надо будет вывозить зерно, необходимо было наконец-то его починить. Собирали инструменты, надевали гимнастерки, кое-кто присел на край канавы, затягивались дымком, болтали. И вот тогда-то со стороны Зеленого на шоссе появился «виллис» Таманского. Майор ехал на станцию. Его сопровождали капитан Затора и неизменный капрал Дулик за рулем. Солдаты без команды вскакивали, бросали самокрутки, застегивали куртки, тянулись за ремнями. Автомашина миновала первые группки солдат, и казалось — не остановится. Вдруг майор подал знак рукой — и раздался резкий визг тормозов. Таманский, как всегда пружинисто и энергично, выскочил из машины.
— Взвод, смирно!
— Родак, сынок, да брось ты эти свои команды. Я тороплюсь на вокзал, на поезд. Но когда увидел вас, не удержался. Остановлюсь хоть на минуту, подумал.
— Вольно!
— Ну что, ребята, пришла пора прощаться?
— Счастливого пути, товарищ майор!
— Жаль, товарищ майор!
— Покидаете нас.
— Столько вместе прошагали.
Бойцы окружили Таманского тесным кольцом. Тянули руки на прощанье. Майор по очереди пожимал их. Ведь он знал всех своих солдат. Вместе прошли сквозь огонь, воду и медные трубы.
— Спасибо, ребята, за верную службу. Не поминайте меня лихом.
— Да здравствует майор Таманский!
Таманский не успел и глазом моргнуть, как крепкие руки бойцов подбросили его вверх. Раз! Второй! Еще и еще!
— Душу из меня вытряхнете! Должен вам признаться, что там, у себя, в далекой Сибири, мне будет нелегко на душе и на сердце. Придется делить их между Польшей и своей родиной. Я никогда вас, ребята, не забуду…
— И мы вас, товарищ майор, не забудем!
— Такой путь вместе отмахали.
— Я, товарищ майор, с вами от самого Ленино шел.
— Спасибо, ребята, за все. От всего сердца. Но что поделаешь, пора по домам, ребята. Я сегодня, а вы, может быть, завтра, послезавтра. Война закончилась. Пора снова начинать жить по-человечески… Поглядите-ка, какие хлеба поднялись, как колосятся. Хороший урожай должен быть. Собирать его будете уже без меня…
— Это наш общий урожай, товарищ майор!
— Вместе пахали, вместе и сеяли.
Затора, молча стоявший рядом с Таманским, взглянул на часы.
— Пора.
— Прощайте, ребята, и не поминайте лихом!
— Счастливого пути, товарищ майор!
Майор Таманский уже было поставил ногу на подножку автомашины, но вдруг повернул назад. Подошел к Родаку, который стоял, вытянувшись в струнку, обнял его и крепко расцеловал.
— Ну, сибиряк, прощай. Думал, что еще и на твоей свадьбе крикну «горько»! Держись, сынок, впереди у тебя вся жизнь!
«Виллис» резко рванулся с места и помчался по шоссе, по которому несколько месяцев назад батальон пришел в Зеленое. Майор Таманский, стоя на подножке рядом с водителем, прощался со своими солдатами, пока за поворотом дороги деревья и колыхаемые ветром хлеба не заслонили его.
А призадумавшийся Сташек видел в этот момент не только майора, но и Ваню Воронина, и могучую Ульяну, и нежную Таню, и деда Ефима, того капитана-танкиста в пылающем Берлине…