— Точно, — это что русский язык действительно прекрасен, или, что ты, когда-либо вообще задумывался?
Сережа напрягся еще больше, сжал на всякий случай кулаки, преданно уставился на Леонида, наткнулся на мысль и, очень этим довольный, так же громко выпалил:
— Точно, нужно нерусским на пристани, которые нам кипишь устроить хотели, васильков навешать!
Леонид с жалостью посмотрел на работника. В дверь вошел молодой мужчина, двоюродный брат и доверенный Леонида. Он быстро взглянул на Сергея, бросил Леониду:
— Лёня что-то твой охранник прямо взмокший. Любишь ты, откушавши с утра, интеллектуальные разборки устраивать. Смотри, доведешь парня. У него ведь только руки сильные, а к голове это не относится. Он обернулся к охраннику, сказал ему:
— Иди во двор, Серега, продукты подвезли, поможешь повару разгрузить, на кухне и сам потом перекусишь.
Серега кивнул, боком вышел в дверь и поспешил во двор.
Леонид, скучая, смотрел в окно. Борис присел на кресло, закурил:
— Лёня, если серьезно, кончай ты эту бодягу. Всю неделю и себя, и нас всех заморочил.
Леонид вздохнул и грустно сказал товарищу:
— Куда мы катимся? Куда будут катиться наши дети? Мы забываем родной язык… А я настолько был глуп, что даже институт не захотел окончить. У меня ведь даже высшего образования нет! Ты можешь это себе представить?
— Лёня, хватит! Моего образования на нас двоих хватит. У тебя есть деньги, бизнес. А детей у тебя еще нет, поэтому, я тебя прошу, как друга, как брата, вот появятся дети, тогда мы им наймем профессора для обучения. А пока давай, брат, про сегодняшние дела думать. Не обижайся, мы с тобой из одной тарелки в детстве ели, одни штаны на двоих носили, а пока дело свое поставить сумели, не один пуд соли съели. Одно скажу — бабы тебя погубят! Два года назад ты влюбился в Марину из зоопарка. Мы спонсировали тот зоопарк полгода. Тебе этого мало показалось. Вбухали еще кучу бабла, соорудили в офисе живой уголок. Платили ботанику как штатному сотруднику. Клиенты боялись пройти через фойе, потому что филин свободно летал, а когда не летал, то ухал, а когда не ухал, то смотрел! Я его боялся до жути, просто не хотел тебе в этом признаваться. А когда твоя ненаглядная Марина приперла в наш бассейн крокодила, и он сожрал кошку уборщицы, мне в то утро принесли сразу четыре заявления на увольнение. Ладно, с Мариной закончилось, потом у тебя появилась француженка Лола. Прости, Лёнь, но если бы ты ее не накрыл вовремя с тем танцором, наша фирма занималась бы исключительно производством парфюма. Теперь у нас новая пассия — Ира.
— Ирина Андреевна, — поправил слушавший друга Леонид.
— Простите, конечно, Ирина Андреевна. Учительница русского языка. Теперь, я думаю, нужно будет закупить для всех работников тетрадей с ручками. В комнате, где раньше живой уголок был, организовать класс для занятий необразованных служащих.
— Знаешь, неплохая мысль, — оживился Леонид.
— Да ты издеваешься, что ли?
Борис потушил окурок, быстро поднялся.
— Я поехал на склады, потом в Заречье заскочу, с председателем переговорю, чтобы два участка за полцены забрать. Он подпишется, я ему плотников своих на неделю подгоню на пристань. Еще спасибо скажет. Отзвонюсь.
Леонид подошел к окну, постоял, сказал сам себе:
— А почему у меня до сих пор нет детей? В этом году вопрос этот решу. Готовьтесь, Ирина Андреевна.
4
— Кушайте, кушайте. Петрович, наливай гостям-то, раз уж застолье повел.
— Так налью, чего ж не налить. Радость ведь в дом к тебе, Глафира, вернулась. А я уже, чего греха таить, кумекал сам себе, не завернуть ли мне лыжи на твой, Степановна, двор. А чего, думаю, я один мыкаюсь, соседка моя уж третий год тоже одна бедствует. А хозяйство у нее не мелкое, рука мужская требуется. Одной ей тяжело без Узбека справляться. Может, примет и меня, кособокого.
— Тьфу на тебя, кособокого. Две рюмки выпил, а несешь незнамо чего. Ты, Мурат, не серчай на него, что он так про тебя выражается.
— Я, теть Глашь, ни на кого не серчаю. Сызмальства ведь узбеком называли, чего теперь другое имя искать.
Тетка Глафира прижала бритую голову парня к груди, прослезилась.
— Как же я рада, Муратушка, что возвернулся ты в деревню, домой. Или на время ты, погостить? — она в ожидании ответа слеповато щурилась.
— Насовсем. В гостях, говорят, хорошо, а дома лучше.
— Вот и правильно, вот и хорошо. Давайте, гости, за Муратушку выпьем. Чтобы он больше меня не бросал. Ведь похудел даже в чужих краях.
— Точно, похудел, подтолкнул Мурата Василий. Раньше у него ряха, как лепешка была, а теперь один оладушек остался.
Широкое лицо парня расплылось в доброй улыбке. Узкие глаза совсем потонули в щеках.
Вечером, проводив гостей, Мурат со старыми друзьями — Василием и Михаилом — сидели во дворе, разговаривали.
— Ты где был-то? Я забыл. В Узбекистане? — спросил Василий, с удовольствием затягиваясь папиросой.
— Почти. На границе с Туркменией.
— Как люди там живут? А ты на каком языке с ними разговаривал-то? Ты ведь, хоть и узбек, кроме русского, вроде, никаким больше языком не владеешь. Или за три года обучился? У родни жил? Мы здесь думали уже, что женился ты там и назад не вернешься. Тетка твоя, правда, переживала, писем от тебя ждала.
Мурат молчал, улыбался. Потом пожал плечами, сказал:
— Наверное, люди везде одинаково живут. Языку маленько научился. Они там по-русски многие говорят. Которые в аулах живут, те добрые люди, но много бедных. И какие-то они, — парень чуть задумался. — Покорные, что ли… У нас проще да веселее. Я как уехал, тоже думал, не вернусь. Два года жил. Ведь так далеко уехал, про деревню не вспоминал, мне все интересно было. Думал, я наполовину азиат, на родину приехал, жить теперь здесь останусь.
— А ты отца совсем не помнишь? — поинтересовался Михаил.
— Нет. Тетя Глаша рассказывала, отец, как отслужил здесь, да на матери женился, после службы сразу домой уехал, чтобы мать к себе вызвать. Уехал да пропал. А мать, знаете сами, меня родила, а через полгода от воспаления легких умерла. Тетка меня и воспитала. А когда то письмо пришло, меня словно оса в одно место ужалила, я все ходил и думал. Вот надумал и уехал. Отец уже шесть лет как умер. Родные приняли, да только душа здесь осталась. Песня вот: «Госпожа чужбина, жарко обнимала ты, да только не любила». Это так и было. Жарко там, климат такой, а вот этой весной подул ветерок, прохладный такой, я сидел на кошме, а слезы как начали из глаз литься. Плачу, остановиться не могу. Сам себе говорю: «Да что ты раб какой? Хочешь назад, так руки в ноги и возвращайся». Вот так все и было. А я как рад, что дома опять, кто бы знал!
Незаметно парень смахнул со щеки слезинку. Друзья еще посидели. Первые петухи загорланили друг за дружкой. Темная ночь уходила. Серый предутренний туман заставлял ежиться. Михаил поднялся.
— Ну, подъем. Ты отсыпайся, отдохни пару деньков, а потом зайди к председателю. Он уже про тебя спрашивал, хочет на трактор посадить.
Распрощавшись, они разошлись.
5
— Вась, ты чего так опаздываешь-то? И Узбек не пришел. Оба-на! Это кто тебя так приложил? Наталья твоя воспитывала да перегнула маленько, да?
— Нет, — буркнул Василий и полез под комбайн.
— Пошел ночью до ветра и на косяк наткнулся? — продолжал допытываться Михаил. — Да ты вылезь оттуда, Вась. Я уже все сам поснимал. Иди покурим.
Василий, пыхтя, вылез. Они сели на лавку, закурили.
— Ну?
— Гну.
— Давай рассказывай. Не каждый день ты все-таки расцвеченный приходишь, мне любопытно.
— Любопытной Варваре, знаешь, что сделали?
— Ты не лавируй. Что случилось-то?
— Национальные разборки.
— Мне из тебя каждое слово вытаскивать, что ли? Поясни толково! — повысил голос Михаил.
Василий вздохнул, начал рассказывать.
— Утром мы с Узбеком ходили в правление к председателю, чтобы потом вместе сюда, на работу. Вышли из конторы, во дворе стоит Карась и разговаривает с городскими, которые два дома за лосиной тропой покупают. Я подошел поздаровкаться с Карасем. А он дерганый весь, морду кривит. Думаю, рожа твоя поганая, если бы не стал родней, в твою сторону и не смотрел бы, не зря тебя Наташка терпеть не может, гнилым обзывает, хоть ты и братом ей приходишься. Ну, ладно, твое дело. Уже отошел было, а он, видать, решил выпендриться перед городскими и мне в спину со злостью кричит, чего это, мол, дружок твой немытый здрасти нам не говорит? Это он на Узбека уже наезжает. Тот услышал, подошел, поздоровался с городским, его телохранитель рыжий верзила рядом стоял, с ним тоже поручкался, училка как раз из машины вышла, ей тоже уважительно здравствуйте сказал. Протягивает Карасю руку, а тот опять со злостью: — Не суй мне свою лапу, такой-то и еще такой-то.
Узбек скромный. В ответ не базарил, но спокойно спрашивает: — Почему я такой-то? Я, мол, тебе поперек дорогу не переходил, плохого не делал, за что слова такие говоришь? А Карась как начал орать на него, прямо слюной изо рта брызжет. Может, говорит, ты шпион завербованный. Короче, понес всякую хрень. Мы прямо опешили все. И городские молча слушают, и я не пойму, в чем дело. А этот ненормальный никак успокоиться не может. Я, говорит, имею право тебя арестовать и допросить хорошенько. Ты нерусский, поэтому нет к тебе никакого доверия.
Тут училка встряла и говорит Карасю: — Вы сейчас зачем национальный вопрос поднимаете? Я, говорит, тоже не чисто русская, и меня допрашивать станете?
Карась в лицо ей бросил: — Ты, б…, вообще пасть прикрой. Оборачивается к Узбеку, прет на него, руку поднял, хотел схватить, что ли, так и не понял. Я между ними встал, а Карась как врежет с размаха. Целил в Узбека, а досталось мне. Я маленько пошатнулся, а тут, гляжу, городской нахмурился, училка эта — его любовь, оказывается. Говорит Карасю: — Извинись по-хорошему. А тому, видать, шлея под хвост попала. Не успел, Мишь, он ничего сказать, а здоровяк рыжий его, как щенка мокрого, поднял легко и об тополь у конторы так приложил, что Карась прямо сполз на землю. Учил