— Верка? А… Померла она.
— Как так?
— Давно уже. Мамка говорит — застудилась.
— Мне-то что писали? Взял Николай Перфильев Екатерину с детьми, значит. И все. А еще, что отец… дед твой помер. И все.
— Что теперь-то?
— Ты о чем?
— Сюда… Совсем?
— Да нет… Нет. Поглядеть захотел, не прячась, что здесь и как. Завоевал это право, как видишь. Да вас с Верой хотел забрать.
— Куда забрать?
— К себе. Понятное дело, если захочешь.
— Что я, маленький, что ли?
— Так я и говорю, захочешь если.
— Нет.
— Ну, нет, так нет. Подумай еще.
— Чего думать-то?
— Всю жизнь здесь собираешься сидеть?
— Зачем? В армию осенью пойду.
— Вот и поглядел бы на белый свет.
— Чего его глядеть. Нагляжусь еще.
— Я у тебя переночую? Идти-то мне некуда больше.
— Ночуйте.
— Ну, а по такому случаю — за встречу полагается.
Достал из чемодана бутылку водки, хлеб, консервы.
— От самой Польши вез. Думал, выпьем с Николаем. Ладно, выпьем еще. Потом.
— Я утром на покос еду. Можно вместе.
— А что… На какой покос-то?
— На Торинский.
Рогов стал открывать консервы.
— Кружки там или стаканы — имеются?
Санька прошел в задоски, поглядел недовольно на забившуюся в угол Надежду, взял из шкафчика стаканы.
Рогов продолжал расспрашивать:
— На Торее, не упомню, чьи покосы были? Ну да, Кузовлевых. Цел из них кто?
— Никита вернулся, да тут же в город с бабой подался.
— Не богатая, видать, у вас тут житуха?
— Как у всех.
Рогов разлил водку по стаканам.
— Давай, сын, деда помянем. Могучий мужик был, куда нам. Все своими руками. С пустого места начинал.
Запрокинув голову, он залпом выпил содержимое стакана. Санька посмотрел на него, оглянулся на задоски и неумело попытался выпить водку. Не допил, задохнулся, отставил стакан.
Скрывая грусть и растерянность, Рогов, улыбаясь, смотрел на сына…
Косарей на луговине было немного. На дальнем от тайги конце, где трава помягче, кучкой заходили бабы. Председатель шел серединой луга, оставив слева от себя широкий выкос, сделанный за утро. Мальчишки и старухи сгребали подсохшую траву.
Балаган сварганили у самой дороги, больше похожей на тропу. Тут и остановилась старенькая Санькина полуторка.
Спрыгнувший на землю Рогов внимательно огляделся.
Николай услышал машину, остановился, махнул приветственно рукой, достал брусок, застучал по лезвию.
Рогов сразу узнал его. Потрепал по заросшему загривку подбежавшего мальчишку, оглянулся на Саньку, возившегося в кузове с каким-то грузом, бросил на сиденье фуражку, расстегнул и отправил туда же ремень, расстегнул гимнастерку, взял одну из стоявших у балагана литовок, постучал по лезвию ногтем и стал в ряд за все еще точившим косу Перфильевым. Широко размахнулся. Трава послушно легла под ноги. И пошел, пошел…
Николай кончил точить косу, спрятал брусок, но все еще стоял, глядя на приближавшегося незнакомого человека. И чем ближе тот подходил, тем внимательней он вглядывался. Что-то знакомое узнавалось в повадке, в высокой широкоплечей фигуре человека. Невольно оглянулся на далекий еще конец прокоса, где ворошила траву Екатерина.
Рогов выпрямился, остановился, стер с лица пот, улыбнулся неподвижно стоявшему Николаю. Тот узнал наконец. Посмотрел на возившегося у машины Саньку. Нахмурился. Хотел было шагнуть навстречу, но потом резко отвернулся, взмахнул косой.
Рогов покачал головой — так значит! — и двинулся следом.
Лицо косившего Николая побледнело. Рогов, шедший следом, еще улыбался, но узнав в двинувшейся навстречу женской фигуре Екатерину, согнал улыбку. Взмахи его стали торопливыми и нервными. Нагонял Николая. Ближе, ближе. Уже совсем близко видна его пропотевшая солдатская гимнастерка. Николай, почувствовав его приближение, ускорил шаги.
Екатерина остановилась, глядя на приближавшихся мужиков, и вдруг все поняла, узнала. Николай был уже совсем рядом. Зло глянул на нее. Тогда она пошла рядом. На Александра даже не смотрела. От машины к ним бежал Санька…
Наконец прокос закончился. Тяжело дыша, Николай остановился. Екатерина остановилась рядом. Николай с пристальной задумчивостью посмотрел на нее и только потом повернулся к подходившему Рогову. Подбежал и Санька. Рогов тоже закончил прокос, откинул сапогом валок скошенной травы и оперся на косу.
— Отвык за войну. Пять лет, считай, в руки не брал. Да и осколочки мешают. Осталось их во мне, как дроби в пальнике. — Внимательно оглядел Екатерину, Николая, Саньку. Грустно улыбнулся. — Как вы… Все вместе. Здорово, что ль…
— Здравствуй, Рогов, — не сразу ответил Николай.
Екатерина промолчала.
— Наш ротный, чуть что, — не вижу энтузиазма! — кричит. У вас энтузиазм, гляжу, тоже отсутствует. А я вроде при всех орденах. Специально гимнастерку не скинул.
— Давай прямо — зачем сюда?
— Давай прямо, Николай. Ты всегда прямой мужик был. Куда еще прямее… Если все на свои места ставить, то положение такое… Возвращаюсь в свой новый дом, в Якутск. Там у меня жена… Хорошая жена. Об этом разговора не будет. Двое пацанов. Сюда заехал вот… с Санькой повидаться, отцу могилку наладить, если она имеется. А потом… Самому все это испытать надо, тогда поймете. С косой вот прошелся, как десяток годов сбросил. Осколочки только мешают, а то бы обошел тебя…
— На каком фронте был?
— Фронта-то? Обсчитал я их все, поди. На 2‑м Белорусском закончил. Сам-то давно вернулся?
— Год скоро.
— Повезло, значит… Трудодни за работу начислишь? Показывай, где косить? А то за тобой не угонишься.
И Рогов снова улыбнулся. Примирительно и чуть насмешливо.
Воробьиная ночь
У балагана горели два костра. Один ярко и сухо — тем, кто не спит, — посидеть, поговорить. Другой, почти без пламени, густо дымит, отгоняя мошку. А, впрочем, какая мошка, когда вокруг шелестит, шепчет, скрипит, посвистывает, сгоняя в тайгу комаров и надоедливую мошкару, ветер. Сухой ветер воробьиной ночи. Вокруг густая шелестящая темнота. Но небо то и дело вспыхивает яркими сухими сполохами, и тогда, в застывшие мгновения, видны вокруг стога, кипящие березы у дороги, темная стена тайги вдали, бабы и мальчишки, спящие в балагане и около балагана на куче травы.
Екатерина с горбатым конюхом сидели у яркого костра.
— Лошади б у меня не сдурели, — проворчал конюх. — Ишь полощет…
— Дождем вроде пахнет, — отозвалась Екатерина после очередного сполоха.
— Река… — возразил конюх. — Дожжа теперь не жди. Гляди, как небо заходится. Животина в такую ночь очень даже беспокоится. Не понимает, что к чему. Воробьиная, говорят, ночь такая.
— Сердце дрожит, — согласилась Екатерина.
— Вот и я про то говорю. Муторная ночь.
Из темноты вышел Санька. Сел рядом с матерью, молча глядя на огонь.
— Ты чего девку с пути сбиваешь? — не выдержала Екатерина. — Времени вам другого нет?
— Кто ее сбивает? — буркнул Санька.
— Дело их сейчас такое, ночи не хватает, — вмешался конюх. — Вот и торопятся.
Сухо и беззвучно заполыхало небо.
— Полыхнуло так-то, гляжу — чуть на змею не наступил, — сменил тему разговора Санька.
— А ты иди еще погуляй, — не сдержалась Екатерина. — Еще не на то наступишь.
— Отец-то где? — после долгого молчания спросил Санька.
Екатерина вопросительно посмотрела на него, словно пыталась понять, о ком он спрашивает. Потом тихо объяснила:
— Рыбачить сплавом поехали.
— Какая в таку ночь рыбалка? — не сдержался конюх. — Рыба без памяти стоит, сеть видать.
Снова заполыхало небо. Осветило лица Николая и Александра. И сразу в темноту провалились река, лодка, в которой они плыли, ближний берег. Медленно вместе с течением они сплавлялись серединой реки. Николай сидел на веслах, Рогов ближе к корме, намотав на руку бечевку, к которой была привязана сплавная сеть с гагарой. Чуть всплескивала почти неразличимая река. Казалось, что темнота медленно плывет мимо застывших в лодке людей. Но вот снова вспыхнуло небо — и снова стала видна лодка посередине реки, две фигуры в лодке, крутые таежные берега, горбатые сопки…
— Бьет кто-то… Может, тайменя загребем, — ощутив подергивание сети, негромко пробормотал Рогов.
— Рыбы сейчас много… — согласился Николай.
— Проверим?
— Дойдем до шиверы, там все равно выбирать.
Рогов неожиданно засмеялся.
— Ты чего?
— Вроде не сговаривались, а опять, как в жизни выходит. Ты гребешь, руководишь, по течению держишь… А я рыбу
загребаю.
— Кому загребаешь?
— В корень смотришь. Твоя правда, не себе. Только другой раз и для себя оставлю рыбки, Коля. Не побрезгую. Раз трудился, значит, возьму. Или не положено?
— Что положено, что не положено, ты, пожалуй, лучше меня знаешь.
— Знать — одно… Я так считаю — в жизни надо опираться на что-то свое, собственное. Тогда сделаешь и другим и себе больше.
— Какое свое? Другому лишь бы пожрать побольше смочь.
— Не мешает и пожрать. Особо, когда жрать нечего.
— Понятно.
— Да ты погоди, погоди… Я не про то, чтобы себе все тащить. А чтобы и себе и другим хватало. С умом. Я как жизнь понимаю? Не может человек себе пользу дать, то и другим не сможет. Колотится о жизнь без толку, мешает больше, чем пользы. А то еще хуже — жить так, как он со всех требует. У меня, мол, ничего, и вам — вот…
— Поворачиваешь ты больно хитро. Об чем разговор-то?
— Тебе, дураку, добра хочу.
— Даже так? С чего это ты вдруг раздобрился?
— А я не жадный, Николай. Если по правде считать, получится, что не меньше твоего добра людям сделал. Только посчитать никто пока не прихитрился.
— Давай посчитаем.
— Посчитай. Может, тогда поймешь чего. Я ведь об чем начал? Взвалил ты этот колхозишко на себя. Наверняка не отказывался, за честь еще посчитал. Хотя знал, что берешь, что это за колхоз. Бабы, мужики калеченые, ребятишек горсть, хозяйство, как у бобыля-пьяницы. Взял все это и молчишь. Сам косишь, сам пашешь. Не отдохнул вот, за рыбкой поехал — табор свой накормить… В голову-то тебе не придет — кому польза от этого? Ты загребай, загребай…