Устало поднимавшийся по лестнице Смолин остановился рядом в растерянности — не то спросить, не то сказать что-нибудь в утешение.
Девушка подняла голову:
— Чего стали? Дайте платок. — Смолин дал ей платок. Девушка вытерла глаза и поднялась. — Устала я от всего от этого, — сказала она и отдала платок Смолину. — Надо уходить, правда?
— Краску размазала, — сказал Павел Егорович и вытер ей щеку платком.
— Спасибо, — буркнула девушка.
Смолин подошел к полуоткрытой двери.
— Вы сюда? — удивилась девушка и тоже подошла к двери.
— Опоздал? — спросил Смолин.
— Я не знаю. Они там каждый по себе. Одинокие люди. Вечер одиноких людей. Грустно?
— Если одиноких, то грустно.
— Вы заходите. Я только пальто заберу.
— Подожди, — придержал ее за руку Смолин и нажал кнопку звонка. Звонок был почти не слышен за грохотом музыки, но сын все-таки появился на пороге.
— Ты? — сказал он. — Проходи…
— Ты потерял гостя? — спросил Смолин.
— Вечные фокусы, — раздраженно бросил сын. — Требуется постоянное внимание. Если ты ее выслушаешь, она успокоится.
— У тебя поесть что-нибудь найдется? — спросил Смолин. — Пообедать не успел…
— Посмотри на кухне, — сказал сын. — Я сейчас.
— Хотите есть? — повернулся Смолин к девушке.
— Хочу… — неожиданно согласилась она.
На кухне было темно, и Смолин зажег свет. У окна стояла парочка.
— Не теряете времени. Амуры под Шнитке. Ужас как оригинально, — сказала девушка и спросила у Смолина: — Чай подогреть?
— Валяйте, — усмехнулся тот.
Парочка ретировалась в полутемный коридор, девушка с грохотом поставила на конфорку чайник.
— Курите, курите, — разрешила она разминавшему сигарету Смолину. Тот наконец сел и внимательно оглядел собеседницу. Она хотела что-то сказать, но на кухне появился сын.
— Поедешь? — спросил он у отца.
— Переночую… У тебя…
— Ночуй, — согласился тот.
— Не смотрел? — поинтересовался Смолин.
— С ними посмотришь. Совсем из головы вон. Ну и как?
— Надо бы хуже, да некуда. Сам не помню, что наговорил.
— Отец, — объяснил сын девушке. — Передача про него по телеку была…
— А вы совсем не похожи, — решила девушка, внимательно оглядев того и другого. — Глаза разные…
— Ты уходить собралась, — сказал сын. — Не задерживаем.
— Задерживаем, — не пустил девушку Павел Егорович. — Мы с ней чай будем пить.
Сын сел рядом, тихо спросил:
— У Нины не был?
— Собирался.
— Если пойдешь, я тебе передам кое-что. Отпускные сегодня получил…
— Давай, давай, давай. Я там тоже кое-что привез, в машине оставил. А ты пока гостей разгоняй. Чаю попью, схожу, да спать. Устал, укатали сивку…
Девушка налила ему чай в большую кружку.
У внучки
Снова Смолин с большой сумкой в руках стоял на лестничной площадке. Тихо постучал. Дверь открыла молодая женщина — бывшая жена сына.
— Проходите, — тихо сказала она Смолину.
— Ты извини, Нина, что поздно. Днем совещание, вечером передача, а завтра чуть свет…
— Я смотрела, — сказала Нина, зябко кутаясь в кофту. — Хорошо вы выступали.
— Это тебе… Вернее — Оленьке. Как она?
— Спит. Переболела недавно. Сейчас ничего.
— Ты хоть одним глазком покажи. Соскучился я без вас. Одна внучка и ту два раза в год вижу.
Нина замялась, поставила сумку, сказала:
— Только тихо. А то проснется, раскапризничается…
Она отворила дверь в комнату, чуть освещенную ночником. Еще не заходя туда, Смолин разглядел в приоткрытую дверь второй комнаты сидящего за столом мужчину. Он встретился мгновенным взглядом со Смолиным и отвернулся к мерцающему экрану телевизора. Смолин прошел за Ниной в комнату, остановился у кровати спящей внучки.
— Значит, получается, что все, — тихо сказал он. — Не склеишь…
Нина смотрела в окно.
— А если и клеить нечего, — прошептала она наконец. — Так все…
— Думаешь, ему легко?
— Не знаю. Нет, наверное…
— Оленьку он любит.
— Я же вижу… — Нина беззвучно заплакала.
— Не хочу, чтобы ты стала мне чужим человеком. Не получится… Она вот теперь болеть будет, как… заноза в сердце. До самой смерти. Смотри… улыбается. Сон, наверное, хороший снится. Не знает еще, что ее на всю жизнь обокрали, когда она еще ничего и понять-то не могла. Вот что у нас с тобой получается. — Павел Егорович подошел к Нине, увидел её залитое слезами лицо. — Может еще образуется всё? — прошептал он. — Чего не бывает. Всё-то вы спешите. Не спеши… Я теперь почаще бывать буду, в город перебираюсь. Предложили…
— Приходите… Оленька вас любит…
Сердце…
В комнате сына царил нежилой беспорядок. Словно хозяин только что уехал или собирался уезжать.
Павлу Егоровичу было постлано на диванчике. Он не спал, курил. Курил и лежавший напротив сын.
— Что с отпуском надумал? — спросил наконец Павел Егорович.
— Не знаю… Обещали путевку.
— Поехали со мной. Поможешь упаковаться. А то минуты нет свободной. Со старухой нашей решим, что делать.
— С кем?
— С избой, говорю, решать надо. То ли раскатать, то ли продать, то ли на новое место переносить…
— Жалко старушку.
— Жалко… Отец бы не дал. Уважал свой труд. Поедешь?
— Ты спать хотел. Спи…
— Да я не вмешиваюсь. Сам думай…
Выехать решили пораньше. По дороге Смолин завернул на базу и принес со склада два густо покрытых смазкой коленвала. Засунул их в багажник и довольно стал объяснять сидящему на переднем сиденье сыну:
— Выбил-таки. Сказал, с живого не слезу, если не дашь. Понял, что не слезу. Он мужик понятливый, дурака в нашу «Сельхозтехнику» не сунут…
— Опять все сам. Устаревший, между прочим, метод руководства.
— Достань-ка масло. А не сам, будешь с усам. Инженер мой все лето к нему ездил…
Сын пошарил за сиденьем, протянул ему бачок с маслом.
— Подмажу — и поехали. И так припозднились.
Смолин открыл капот и начал заливать масло. К нему подошел незнакомый, слегка помятый не то жизнью, не то недавними обстоятельствами человек примерно лет тридцати.
— Слушай, друг, далеко наладился?
— В Илимский. А что?
— Так это самое… совсем по пути. Выручай.
Он помог Павлу Егоровичу завернуть пробку, что-то поправил в моторе.
— Шофер? — спросил Смолин.
— Было.
— Почему было?
— Бывает, что залетают. Вот и было.
— Права что ль отобрали?
— Права при себе. Только последнее место работы это самое… Родная трудовая. Не везде доверяют.
— Понятно.
— Подкинешь? С меня пузырь.
— Садись.
— А твой как? Возражать не будет?
— В машине кто хозяин? Кто за рулем. «Пузырь» при себе?
— Запасся.
— Давай.
— Это самое… Может, потом? Осторожненько. Не зажму, не боись.
— Давай, давай. Из-за чего сел?
— Вот из-за нее из-за самой, — сказал будущий попутчик, стараясь как можно незаметнее достать из небольшого видавшего виды чемоданчика бутылку. Незаметно для посторонних сунул её Смолину.
— Знаешь, как бывает — наших бьют! Ну и наломал дров.
— Ясненько, — сказал Смолин и закрыл капот. — Тебя как, если по имени-отчеству?
— Василий. Можно проще — Вася.
— Устраивайся, Вася, — открыл дверку Смолин.
Василий вежливо поздоровался и устроился на заднем сиденье.
— Попутчиком будет, — объяснил Смолин сыну. — Парень щедрый. Видал?
Он продемонстрировал бутылку водки и сел за руль. Машина запетляла по заставленному техникой двору, выехала на улицу.
— И куда же ты спешишь, если не секрет? — спросил Смолин насторожившегося было Василия.
— В химлесхоз.
— Чем же вызвано это мудрое решение? Путь не близкий.
— Дальше будешь — ближе приедешь.
— Тоже мудро. Ты мудрый человек, Василий. Семейный?
— Сирота.
— В полном смысле?
— В самом полном.
— И кем думаешь пристроиться?
— Кем возьмут. Соображаю на подсочку.
— А как же наша профессия? Шоферская?
— Это самое… Все тебе вынь да положь. Перебьюсь пока.
— А я бы тебя шофером взял. И квартиру дадим… Не сразу, конечно, но перспектива вполне реальная. Сирот не обижаем.
— Ты это самое… кончишь трепаться, свисни.
— Невежливый, — сказал Смолин сыну. — Как, начальник, поможем товарищу?
— Товарищ самостоятельный, сам разберется, — улыбнулся сын.
— С трактором справишься? — спросил Смолин.
— Приходилось.
— Все может, — умилился Смолин. — Не человек — золото! Только вот с этим… — Он двумя пальцами поднял конфискованную у Василия бутылку, — придется так…
Приоткрыл дверку машины и выбросил бутылку на дорогу. Василий невольно оглянулся.
— Это самое… Богадельня у тебя? Или алкашей лечишь?
— Впустую не работаем. Мы в основном землицу пашем. Совхоз у нас.
— А-а-а… Не пьет, говоришь, никто в совхозе? И квартиры на курьих ножках имеются?
— Зачем на курьих? Паровое отопление, ванна, горячая вода… Будет. Веранда с видом на тайгу…
— Светлое будущее. Только на него, дядя, пахать надо. Без особой материальной заинтересованности.
— Отсталый ты человек, Василий. Думаешь, на подсочке больше загребешь? Там ведь сезон. А у меня механизаторы не меньше получают. Смотри, сам еще проситься будешь.
— Вопросик можно?
— Валяй.
— Ты вот все — «у меня, у меня». Интересно, кем же ты будешь в своем совхозе?
— Директор.
— Понятно. А я на этот пузырь, между прочим, вкалывал. Думал, вдвоем раздавим, не зажмет.
— Не страдай. Пойдешь в совхоз — возмещу.
Смолин с улыбкой повернулся к Василию, но вдруг лицо его дрогнуло, закаменело. Стараясь не шевелиться, он осторожно затормозил машину, склонился к рулю.
— Сердце? — встревоженно спросил сын.
— Прихватило. Достань… в левом кармане…
Сын неловко полез ему в карман, достал валидол.
Машина стояла у обочины петляющей по тайге дороги. Смолин сидел на сухой траве у кювета, сын и Василий курили в сторонке.