— Павел Егорович, — поднялась одна из доярок. — Интересуемся, куда скот с новой фермы пастись погоним с весны? Выпаса от ней все дальние. Если на каждую дойку ездить, ноги протянешь.
— И трехразовая дойка полетит, — поддержала ее соседка.
— Поселим вас с коровами, бабоньки…
Зал бушевал. Смолин внимательно прислушивался к выкрикам и делал торопливые пометки в блокноте.
Поднялся бригадир кормозаготовительного звена:
— Прошу записать о пресса́х. Пресса́ вот как нужны будут. В сентябре затоплять начнет, корма бегом вывозить надо. Если не запрессуем — половину растеряем.
— Возить-то на чем собираешься?
— Шефов просить…
— Даст тебе «Сельхозтехника», разевай рот…
— О парниках чего никто не говорит — будут-нет?
Председательствующий встал, постучал пробкой по графину. Шум стал стихать.
К слову пришлось
В доме Смолина были сдвинуты с привычных мест вещи, на столе свалены стопки книг, которые Виктор просматривал, складывая в большой ящик. В дверь постучали.
— Не заперто! — крикнул Виктор.
В комнате осторожно возник Лыткин.
— Сам дома? — спросил он.
— Ещё нет. Он обычно поздно приходит.
— Дел-то, дел у него. Мне бы так на всю жизнь хватило, и ещё останется. Нет, не смог бы, нутра не хватит. Я чего пришел-то? Охотой он интересовался — когда, спрашивал, к зимовьюшке сходим? Патронов еще просил достать. Так я принес. Вот здесь положу, на виду…
— Я скажу.
— А на охоту — как сможет. Я всегда готов, как солдат. Хе-хе… Смеюсь, конечно, какой из меня солдат… Собираетесь, значит?
— Собираемся помаленьку…
— Это Павел Егорович правильно решил. Тут как по новому-то начнется — головы не сносить. И то плохо, и этого нет, и за это в ответе. Суета одна. Тут и Павел Егорович не везде дойдет, даром, что вон какой.
— Он не сам уходит… Ему предложили другую работу. Да и сердце дает знать…
— Это правильно, про работу мы знаем. А что сердце — это плохо. Это хуже некуда. Губят себя люди так-то, а спасибо никто не скажет. Ещё шпыняют — не так все, не так… Нет благодарности в людях. И понимания нет. Я жизнь прожил, хорошо знаю это все…
— Трудная, значит, жизнь была?
— А то нет… Закономерность такая есть, я много думал об этом: чем больше об людях бьешься, тем больше с тебя спрос. Я, к примеру, лесник, живу тихо, для себя — с меня и не спрашивает никто. Я для всех начальников хорош. А возьми Анисимова, председателя нашего бывшего… Жизнь свою сгубил тогда из-за нас. Счас помирает — спохватился кто? Приехал когда — пошушукались, и ладно, живи как хочешь. Я давно себе понял: с людьми живи, а для людей — ни Господи Боже мой.
— Староватенькая философия. Впрочем, в чем-то я с вами согласен. А что это вы решили со мной пооткровенничать?
— К слову пришлось. Да… Так-то. Я ведь к нему сейчас, к Анисимову хотел еще зайти. Проведать, что и как…
— Вот видите. А говорите — забыли его все…
Лыткин двинулся было к выходу, но в дверях остановился.
— Может, не пожалеете времени старика со мной проведать?
— Какого старика?
— Так Анисимова…
— Да я-то тут при чем? Я его не знаю совсем, он — меня.
— Оно бы и к лучшему. Вот, мол, даже чужой человек пришел. Полежи-ка так целый день одному…
— Неожиданное предложение. Даже, извините, нелепое какое-то. Вдруг я прихожу. Человек чёрт-те что подумает.
— И то верно, — подумав, согласился Лыткин. — Пошел я тогда. До свидания…
Сватовство
Василий чинно сидел за столом рядом с Галей и делал вид, что внимательно рассматривает старые фотографии, которые одну за другой подкладывала ему Галя. Двое её младших братишек сидели напротив и неотрывно следили за гостем и сестрой и иногда многозначительно переглядывались. Галя изредка с опаской поглядывала на них.
— Это в восьмом классе. Смешная, правда? С косичками… Это тетя Аня… Это — вот герой. Такой ревун был… Дедушку нашего хоронят…
— Покажи, — потребовал один из братишек.
— Сиди! Покажи ему. А то не видел…
— А это Сашка! — выхватил карточку солдата из пачки отложенных сестрой в сторону фотографий второй братишка и сунул Василию. Галя вырвала карточку и потянулась стукнуть братишку по затылку. Тот отскочил, подзатыльник достался другому, и несправедливо обиженный завопил:
— Чего ты? Она с ним целовалась…
— Письма ему пишет. Дорогой Саша, жду тебя не дождусь, целую, твоя Галя…
У Гали слезы закипели на глазах, вскочила, примериваясь, в какую сторону кинуться за предателями.
— Продаете, значит, сеструху, — спокойно сказал Василий. — А еще мужики называется…
Братья оторопели.
— А чего она… — буркнул младший.
— Ах вы гаденыши! — кинулась за ними Галя. — Они и Сашку так-то изводили. Всю жизнь от них покоя нет. Кто ни придет — и они тут. Уйду — насидитесь, клещи. Мать с вами возиться не будет, как я…
Братья, увертываясь, бегали вокруг стола, прячась за стулья и Василия.
— Опять война? — спросила вошедшая в дом мать. — А ну к печке! — прикрикнула она на сыновей.
— Хоть из дому беги, — плачущим голосом сказала Галя.
— Здравствуйте, — сказала мать Василию. — Вы что ль на машине? Смотрю, у избы стоит — так я сюда…
— Галька за него замуж выходит, — сообщил старший, на всякий случай отступив подальше.
— Свататься пришел, — добавил второй, мужественно не трогаясь с места.
— Правда что ль? — так и села у стола мать.
Василий встал. Галя стала с ним рядом и, не поднимая глаз, сообщила:
— Мы уже заявление подали…
— Я и не знаю его, не наш… А Саша как же?
— Саша… Что вы его все в женихи записываете? Я с ним и ходила-то без году неделя. Жених… Ему еще два года служить. Да он и сам пишет — не знаю, буду возвращаться или нет.
— А его-то, этого как зовут? — спросила мать.
— Вася, — сказала Галя.
— Василий, — поправил Василий.
— Приехал что ль откуда?
— Приехал…
— Быстрые вы нынче, — вздохнула мать. — Только приехал — и уже жену ему подавай. Смотри, Галина Степановна, останешься, как я, с полной избой.
— Не останусь, — уверенно заявила дочь.
— Не понравится ему здесь, к примеру. Человек неизвестный… Шофер, говоришь?
— Шофер…
— Видишь… Народ они ненадежный, сегодня здесь, завтра загудел. Мне вот их поднимать, да еще с твоими потом возись.
— Ну, мама…
— Мы с ней как решили, — вмешался Василий. — Сначала устроиться, чтобы все, как у людей, обзавестись, а потом это самое… дети.
— Ну, раз решили… Только я что тебе, Галка, скажу — без детей не семья. Сразу не обзаведешься, потом накаешься. Да и он лыжи навострит.
— А то батя на нас оглядывался, когда уезжал, — не выдержала Галя.
— Не оглядывался, верно… — вздохнула мать и спросила у Василия: — Так твоя, говоришь, машина?
— Моя.
— Я чего домой-то прилетела? Народ поднимать надо. Агронома искать, Павла Егоровича. Зерно семенное горит. Стали пробы брать, а оно уже черное по низу. Склад-то наш старый чуть живой…
— Так на собрании все, — сказала Галя.
— Была, нет никого. А зерно перевозить надо, а то без семян останемся.
— Да тебе-то что? Новое купят. Только людей ночью будоражить.
— Ты что такая-то? У меня сердце прям оборвалось, как увидала. Вот что, жених, помогай. Сейчас баб моих соберем, а потом за директором слетаешь. Пусть распоряжение дает, куда семена девать.
Она поднялась, сняла с вешалки куртку Василия, сунула ему в руки.
Спасти и сохранить
Старый зерновой двор был освещен стареньким прожектором и раскачивающимся светом фар. На машинах, на транспортерах, под навесом работали люди. Влажное преющее зерно дымилось. Люди работали сосредоточенно, без смеха и шуток.
— Куда везем? — спросили с прицепной тележки, полной зерна.
— Давай ко мне! — махнул рукой Смолин. — Подъезжай с огорода и через окно… Голову тебе снять за это! — зло сказал он подошедшему агроному.
— Я же вам говорил, Павел Егорович, — навес ненадежный, зальет. Ремонтировать не стали…
— Говорил… Да ты ни днем ни ночью покоя мне не должен был давать.
— Рассчитали — перевезем по морозцу… Мы его перекидали на раз. А тут дожди…
— На два надо было! На три! Что за беспомощность! Неужели я всё за вас решать должен?
— Вы же сами сказали — перезимуют семена.
— Я сказал… А ты агроном! Плевать тебе надо было на то, что я сказал!
— У вас плюнешь…
— Проследишь за каждым килограммом.
Агроном отошел. Перед Смолиным возникла запыхавшаяся мать Галины.
— Машин пять осталось, Павел Егорович. Может, в овощехранилище?
— Нельзя сырое туда. Сушить надо.
— Куда везти, Павел Егорович? — подошел Василий.
— Вези к Шуваловым.
— Они две машины взяли, — возразила мать Галины. — Может, к Пушминым?
— На чемоданах они сидят в баньке. Раскатали им избу сегодня.
— К Марье Федоровне?
— Взяли они.
— К Анисимову?
— Больного человека беспокоить…
— Изба пустая. Да он только рад будет…
— Поехали, — сказал Смолин Василию.
Зерно ссыпали через окно на пол избы Анисимова. Куча зерна быстро росла. Анисимов в накинутом на плечи полушубке сидел на кровати. Нагнулся, взял горсть упавших к его ногам семян, прижал к щеке:
— Теплое…
Смолин сидел рядом, курил.
— Хорошо, что спохватились. Еще день-два — и быть нам без семян.
— Вот это зерно! — пересыпал Анисимов семена из руки в руку. — Какой сорт? Скала?
— Скала…
— Нам бы такое после войны, побыстрее бы на ноги встали.
— А мы менять его надумали. Не отвечает условиям, капризничает.
— Да вы еще везите, — сказал Анисимов, увидев, что зерно кончается.
— Не стесним?
— У меня здесь хоть волков паси — пусто всё. Везите, везите. Меня один дух его на ноги поставит. Чувствуешь, как полем пахнет? Везите…
— Тут, Емельяныч, такое ещё дело… — помолчав, сказал Смолин. — Поскольку ты болел и на собрании сегодняшнем не был, я тебя проинформировать должен…