— Рано запел, — оборвал его Сутырин. — Его без верхонок не ухватишь. Ещё сами умоетесь.
— Против наших ему не потянуть, — уверенно заявил Петраков. — Ты про них слыхал только, а я — наизусть. Они ему сейчас свисток в одно место вставят — на том берегу слыхать будет. Ты, Ваня, Деда не знал. Дед таких одним пальцем по стенке. Чтобы знали, кто есть кто.
— Знал я Деда, — тихо сказал Иван.
— Кто его не знал, — продолжал греметь Петраков. — Я про то, чтобы рядом. Вплотную. Как мы. Соратниками.
— Вплотную и было. На своем горбу тащил.
— Как это на горбу, — удивился Жданов.
— Что ты его слушаешь? — замахал руками Петраков. — Он и Дед… Ха-ха-ха… Разные координаты, которые никогда не пересекались.
— Пересеклись. Поэтому и не молюсь на него, как ты. А жалеть — жалею.
— Деда жалеешь?! Ты! Деда?! Смотри, Иван, снова подеремся.
— Он на своем «газоне» всё больше сам за рулем… — начал было рассказывать Сутырин.
— Ты мне не рассказывай… Он ко мне в бригаду не сосчитать сколько раз приезжал. Потому что мы всегда на переднем крае… Выйдет, посмотрит всё, потом ко мне: «Высказывай, что требуется, пока я добрый».
— Он тогда, видать, к вышкарям поехал, — решил все-таки продолжить Иван.
— К кому? — не понял Жданов.
— К лэповцам, — снисходительно объяснил Петраков.
— Они от нас недалеко стояли. А я там лес клал. Гляжу, по просеке «газон» вихляет. Ладно. А он стал, и никто не выходит. Ну, думаю, мало ли что. А он все стоит. Темнеть уже стало, дождина наладился. Дай, думаю, гляну, Подхожу осторожненько — вдруг какой шоферюга с бабой пригрелся. Ещё схлопочешь. А он лежит вот так-то на руле и не шевелится. Только слезы текут.
— Врешь! — не поверил Петраков. — Другой это кто был. Чтобы Дед плакал…
— Я его по первости не признал. Вижу только — худо мужику. Вроде как перебрал сверх ворота.
— Чтобы Дед перебрал — исключается, — продолжал не верить Петраков.
— Увидал меня, спрашивает: «Далеко до дороги? — Не близко, говорю, а чего? — Машина, говорит, сдохла. — Чего тогда сидишь? Пошли до дороги доведу, может, сголосуешь кого. — Пошел бы, говорит, да подняться не могу. — Перебрал, что ль?» — спрашиваю. А сам приглядываюсь, узнавать вроде начинаю. Только сомневаюсь ещё. «Ладно. Ты, говорит, кому другому не скажи, что я перебрал, схлопочешь». Ну, думаю, — он. А сам вид делаю, что понятия не имею. «Чего, говорю, нюни распустил? Вон лоб какой, а сидишь с мокрыми штанами. Пошли, некогда мне с тобой валандаться, стемнеет скоро». Смотрю, скулы ходуном заходили. Ну, думаю, врежет сейчас. «Ладно, говорю, тогда я пошел». Повернулся, будто уходить собираюсь. А он просит: «Ружье достань с багажника». Зачем, думаю, ему ружье? Тут зверя за месяц не скараулишь. Тупой был, как валенок.
— А то сейчас поумнел, — проворчал Петраков.
— Сейчас бы понял что к чему. «Зачем, спрашиваю, тебе ружье?» Не говорит, только смотрит. Ну, тут я уже допер, что к чему. Вытащил его как — помню, на горбушку взвалили — помню, а вот как до «Урала» дотащил — как отрезало. Огромный мужик был.
— Подогнал бы «Урал», и все дела, — посоветовал, кажется уже поверивший в рассказ односельчанина, Петраков.
— Побоялся одного оставлять. Вдруг, думаю, дотянется. Считай, на карачках мы с ним до деревни доползли. Дождина… Дороги не видать… Потом в баньку, крапивным веничком, чаю со зверобоем. Отошел.
— Не уверен, что это Дед был, — все еще сомневался Петраков. — Не уверен.
— Не верь. Я его безо всяких там спросил: «Застрелиться хотел?» И он мне безо всяких: «Хотел. Больше всего на свете не люблю собственное бессилие».
— Он! — согласился Петраков.
— А что он ещё говорил? — спросил Жданов.
— Много чего. Много. Всю ночь мы с ним тогда говорили. Намолчался, видать.
— Запомнилось что-нибудь? — не отставал Жданов. — Из разговора запомнилось что-нибудь?
— Все запомнилось. Не любил он свое дело.
— Чего-о-о? — снова заорал успокоившийся было Петраков.
— Лучше б я, говорит, Ваня, землю пахал или пошел по ней странником — смотреть и удивляться.
— Так и сказал: «Смотреть и удивляться?» — переспросил Жданов.
— Не он это был. Спутал ты чего-то, — не сдавался Петраков.
— А я, говорит, курочу её родную. Бетоном заливаю. Реки останавливаю, тайгу на дым и на картон перевожу. И надежды, что нужно это людям, у меня шибко мало.
— Не он, тебе говорю! — стукнул кулаком по столу Петраков.
— Я ему по глупости советовать стал: раз душа не лежит, уходи. А то выгоришь изнутри, как листвяк после пожара. Со стороны ежели — стоит. А внутри — чернота. До первого ветровала.
— А он? — не унимался Жданов.
— Я, говорит, ещё постою. Меня корни удержат. У меня корни имеются. И ещё сказал… Хорошо помню… «Ушел бы… Только подумаю, чего они тут натворят…»
— За Деда! — снова заорал Петраков, заглотив остатки коньяка. — Как в воду глядел! А ты его ещё защищаешь.
— Сам защитится. А ежели что, то и я подмогну.
В кабинете Кураева, где сейчас собрались почти все праздновавшие недавно юбилей, продолжался разговор, больше напоминавший банальный обмен взаимными обвинениями.
— Вы все время тычете мне в нос безответственное отношение к кадрам, — защищался Кураев. — Примеры? Хоть один конкретный пример?
— Не ко всем кадрам, — на ходу поправился Стукалов, взявший на себя роль основного обвинителя. — К старым заслуженным кадрам. К Березюку, например.
— Кто это? — заинтересовался Хлебников.
— Двадцать пять лет в Управлении, — с готовностью стал объяснять Стукалов. — Неоднократно возглавлял самые различные участки. В личном деле одни благодарности. Имеются награды.
— Не знал энерговооруженности своего участка, — возразил Кураев, — защищал абсолютно нерентабельную структуру подразделения. Три года подряд не справлялся с планами.
— Были объективные причины, — не сдавался Стукалов, обращаясь к Хлебникову. — Иначе бы обком не взял его под защиту. Знаете, что ответил товарищ Кураев, когда ему позвонили из нашего обкома по поводу Березюка? Он сказал, что если в обкоме лучше него разбираются в компетенции главных инженеров, то… (зачитывает запись в своем блокноте) «пусть возьмут на себя полную ответственность за тот бардак, который царит на большинстве строительных площадок области».
— Вы что же, считаете, что в вашем бардаке виноват обком? — делано удивился Хлебников.
— Конечно, — поспешил ответить за Кураева Стукалов. — То есть он так и считает.
— Пусть он повторит то, что он сказал о наших профсоюзах, — вмешалась в разговор Мороз.
— Не помню. Честное слово, не помню, — ухмыльнулся Кураев.
— Не надо… Не надо, — погрозила пальцем Мороз. — О вашей памяти ходят легенды. Он помнит каждый кубометр бетона, когда это ему требуется. А как дошло до профсоюзов — сразу склероз.
— Может, потому и склероз, что вспоминать нечего? — снова ухмыльнулся Кураев.
Стукалов тут же зачитал из своего блокнота:
— «Что-то, где-то, кому-то, для чего-то».
— Что «кому-то»? — не понял Хлебников.
— Это он о профсоюзах, — объяснил Стукалов.
— Вас послушать, вы один только и работаете, — сказал Кураеву Хлебников.
— Я работаю не один… Поймите, не обо мне вам надо сейчас говорить. А о тех, кто не рискует, не думает, не ищет, не борется, не прокладывает новые пути. О них надо сейчас кричать в полный голос.
— Надеетесь проложить новый путь? — спросил Хлебников.
— Если вы не будете мне мешать, — отрезал Кураев.
— Убедились? — торжествующе закричал Стукалов.
— Считаете, что мы мешаем? Чему?
— Если я начну перечислять, мы не закончим до утра.
— Мальчишка! — не выдержав, захрипел Седов. — Мы тут города построили! Плотины! Заводы… Дороги… Тут ничего не было! А теперь мешаем тебе?! Почему сейчас у молодежи такое неуважение? Потому, что такие, как ты! Я к тебе сколько ходил насчет музея? Чтобы ветераны там работу вели с молодым поколением. Чтобы посвящение в строители происходило. Чтобы все наглядно могли видеть наш путь от первых палаток до сегодняшних голубых городов. А ты что решил? Отдал помещение шпане. Под какие-то там интересы. Если такие, как по телевизору, я бы их каленым железом…
Кураев ответил ему с неожиданной усталостью и почти безразличием, как о чем-то не раз говоренном.
— Опыт, конечно, передавать надо. Может быть, и в музеях — не знаю. По-моему, лучше на стройплощадках, в школах, в мастерских. А ещё лучше — просто своим родным детям, внукам. И совсем не надо для этого превращаться в экспонат.
— Мне кажется, в данном вопросе вы глубоко ошибаетесь, товарищ Кураев, — возразил Хлебников.
— Это не ошибка, а вполне сознательная позиция, — подхватил Стукалов. — И мне кажется, стоит разобраться, почему товарищ Кураев с таким неуважением относится к нашему славному прошлому.
Неожиданно со своего места поднялся Рохлин и, провожаемый недоуменными взглядами, вышел из кабинета. Миновал приемную, где у окна по-прежнему стояла Валентина, вошел в свой кабинет и плотно притворил за собой дверь. Петраков, Жданов и Сутырин вопросительно уставились на него. Рохлин сел в свое привычное кресло, выдвинул ящик, достал сигареты и закурил.
— Ждете результатов? — спросил он своих непривычных посетителей. — Пока ноль-ноль. Пока. Думали, с любовницей прижмем, а там Валентина оказалась. Стукалова чуть инфаркт не хватил. — Нервно рассмеялся. — Все равно он проиграет. Это так же очевидно, что коньяк вы допили, что уже четвертый час ночи, что я зверски хочу спать. Че-ерт… Голова раскалывается.
— Переживаете, — констатировал Петраков. — Все-таки друзьями были.
— Кто друзьями? — удивился Жданов.
— Насчет друзей, Степан Иннокентьевич, не совсем точно. Вот вы тоже кажется родственники, — кивнул он на Ивана, — а что в результате? Набили друг другу морду. Так оно и должно было быть.
— Почему? — спросил Иван.
— Диалектика. Все течет, все изменяется.
— Вы его всегда поддерживали, — попытался объяснить слегка протрезвевший Петраков. — Говорили, вытянет, порядок наведет.