— Вот видите. Не зря, выходит, мне показалось. Может, слыхали, как это все с иконами получилось? С чего началось? Откуда у вас этот странный богомаз появился?
Михаил Федорович, словно вспоминая, надолго задумался. Переглянувшись, мы терпеливо ждали. Неожиданно он улыбнулся и покачал головой.
— Это бабу мою надо бы порасспрашивать. Она вам такого понагородит, слушать устанете. Коли не лень, задайте вопрос, когда возвернется. Её калачами не корми, только дай языком почесать. Что знает, все как есть выложит.
— А когда она вернуться обещалась? — спросил Чистяков и посмотрел почему-то на часы. — Время у нас не свое, казенное, от попутного транспорта зависимое. Ремонт они к завтрашнему дню обещались закончить, а по дороге и нас для дальнейшего путешествия прихватить.
— Должен вас, дорогие товарищи респонденты, огорчить по этому поводу. Затем и заявился. Попутчики ваши чуть свет дальше проскочили. Я как раз сетёшку ставил, а они тихим ходом мимо сплавлялись. Мотор не включали, видать, чтобы вас не будить. Я так понимаю, не ко двору вы им пришлись.
— Не пришлись, — снова посуровел Чистяков. — Не ошибся я, выходит. Было такое подозрение. Выходит, положение наше теперь полностью зависимое. Не подскажете, Михаил Федорович, как нам быть?
— Далече что ль подаваться или назад решите?
— Теперь — что подвернется. Можно и по течению, а не получится, назад подадимся. Доложим, что задание не выполнили в силу сложившихся обстоятельств. Так ведь и в ту, и в другую сторону без оказии не двинешься. Может, сплавимся с кем-нибудь? Хотя бы до следующего порога.
— С кем тут сейчас сплавишься? Время для передвижений самое что ни на есть бесполезное. С покосом управились, огород в полную силу ещё не подошел, в тайге, кроме как комарам и гнусу, себя на откорм подставлять тоже без интересу. Мужики, которые ещё остались, отлеживаются, к охоте готовятся или на новых местах устраиваются помаленьку. Один Прошка окрест шарашится, сторожа из себя изображает. А вот баба моя, ежели от него о вас услышит, мигом заявится. Не упустит такой случай. Всё, как есть, вам изложит — и былое, и нонешнее, и завтрашнее. Её по молодости да по глупости за такие таланты даже местным агитатором назначали за это самое будущее агитировать. Так что она полностью в курсе — кто, где и куда вам теперь деваться. — Он приложил согнутую ладонь к уху и повернулся в сторону реки, прислушиваясь. — Собаки загомили. Видать, Серафима Игнатьевна моя возвернулась. Легка на помине. Сейчас прибудет диспозицию выяснять. Прошка, видать, такого наговорил, что бегом подалась. Вон как торопится. Мне ультиматум до конца недели объявила, а сама двух дней не сдержалась.
Торопливо спешившая прямиком в нашем направлении высокая средних лет женщина остановилась у раскрытой во двор калитки, внимательно нас осмотрела и лишь потом повернулась к стоявшему чуть в стороне от нас мужу.
— Чего в дом-то не заходишь? Не пущают, что ль?
— Всегда вот так-то, — оборотился к нам Михаил Федорович. — Нет о добром о чем заговорить, обязательно что похужей сначала изложит. Всю жизнь так-то. Кого в доме-то делать, когда погода лучшей не придумаешь? Гости вот в церкву нашу наладились податься. Очень им тамошние иконы показались. Интересуются, почему крест сбросили, а поп эту самую… Как её? Анафему наложил.
— Сам-то не мог рассказать?
— Сам наворочу, что хочу, а людям как положено полагается. Об чем захотят.
— Про все, что ль, рассказывать? — не то удивилась, не то заинтересовалась Серафима Игнатьевна.
— Судя по всему, мы у вас тут надолго застряли, — объяснил Чистяков. — Поэтому желательно в полном объеме и с подробностями, какие посчитаете необходимыми.
— Мало ли что я посчитаю, — пожала плечами наша будущая экскурсоводша.
— Нас вполне устроит всё, что вы сочтете необходимым. Чем больше, тем лучше, — улыбнулся Чистяков. — По слухам, вы замечательная рассказчица.
— Мы с этим слухом дома ещё поговорим, — пообещала явно польщенная Серафима Игнатьевна. — То слова лишнего не даст сказать, а то вон какие авансы развешивает. А как не поглянется, что рассказывать буду? Мы ведь тут островные, а не городские, да ещё тайгой со всех сторон подпертые. В тайге родились, пням молились. Поп, может, потому и не схотел, чтобы мы на свою самостоятельность чересчур опирались. А сегодняшней власти той и вовсе слова поперек не скажи. Не сказывал им, как Гришка Шмырин крест сбивал? — обратилась она к мужу. — Крест до сих пор лежит, а Гришку через месяц так дуриком и похоронили.
— Почему «дуриком»? — заинтересовался Чистяков.
— Так башку зашиб, когда сверху свалился. Так до самой смерти и не сообразил, что с ним приключилось. Все врачей расспрашивал, откуда он у них взялся. Нет к Немыке сходить, она бы его мигом на ноги поставила. Так нет, раз председатель, надо в город везть. Так на тамошнем погосте и обосновался.
— Предвижу, что вы нам много интересного про здешнюю жизнь порасскажете. За что заранее весьма и весьма благодарны. Может, действительно, в дом войдем, с его бывших обитателей и начнем, если с дороги не устали?
В это время в раскрытую калитку мимо Серафимы Игнатьевны прошмыгнули две симпатичные лайки и с интересом стали разглядывать меня и Чистякова, то и дело оглядываясь на хозяев, словно спрашивая, как им вести себя по отношению к нам. Чистякова они как-то сразу приняли за своего, а вот я им явно пришелся не по вкусу, поскольку на шее у меня висели сразу два фотоаппарата, один из которых я по кивку Чистякова наводил на всё ещё стоявшую у раскрытой калитки Серафиму Игнатьевну и искал подходящий ракурс для будущего портрета. Предупредительное рычание остановило меня на полпути. Я оглянулся на Чистякова, но тот весело улыбался:
— Они просто ещё не в курсе, что ты Серафиму Игнатьевну хочешь увековечить. Как хозяйку этого интереснейшего острова. Каюсь, я до сих пор ещё не поинтересовался, каково его исконное название. Как его первые поселенцы обзывали? Надеюсь, не «Светлым путем»?
— Был светлым, стал незаметным. Куда подаваться и где лучшей оставаться, ни одна холера толком не скажет. Одни обещалки. Был «Светлый путь», станет ещё чем-нибудь. То ли осчастливят, то ли последнее отымут. Побывала я на их стройплощадках, насмотрелась. Все сплошь поперекопали и невесть что понаворотили. А дед Немыкин, когда ещё завещал — когда мой дом сгинет, тогда и Редуту нашему не устоять, смоет, как и не было никогда.
— Какому Редуту? — не удержавшись, спросил я почему-то у Чистякова.
— Так он так остров наш обозвал, когда из Парижу вернулся, — объяснила Серафима Игнатьевна. — Наполеона они как расколотили, по домам подались. Немыка сказывала, что он по французам из пушки палил, а за заслуги его пообещали на волю отпустить. Так он дожидаться обещанного не схотел, забрал бабу, сына с дочкой и сюда. Родину, сказывал, во всех её концах оберегать надо. Обоснуем здесь наш Редут и в случае чего защищать будем до последнего. Как они сюда добрались — особ статья. Мне Немыка во всех подробностях рассказывала. Будет время, может, и вспомню чего. А сейчас мне собак и вот его — кивнула на мужа — кормить пора. Он без меня эти дни на одной картохе да рыбе наверняка сидел. А я там поинтереснее чем раздобылась. Бабы как Прошку наслушались, что вы здесь объявились, чего только не понатащили. Езжай, говорят, пока они там с голодухи не позагибались. Отпишут потом, что проживать здесь никакой полноценной возможности не имеется. Так что прошу через часок-другой к нашему столу. Там и поговорим, что вам тут интересным покажется.
— Смею заверить, Серафима Игнатьевна, всё, что вы нам расскажете, будет для нас очень даже познавательно и интересно. С вашего разрешения я даже записывать кое-что буду. Всё это очень и очень сохранять надо. Цены когда-нибудь этим воспоминаниям не будет.
— Так ежели без цены, никто и не позарится, — сделал неожиданный вывод Михаил Федорович. — Кому сейчас наши медвежьи берлоги интересны.
— Не берлоги, а Редуты. На которых Россия держится, как совершенно правильно дед Немыкин считал, — возразил Чистяков.
— Да не слушайте вы его сиволапого! — возмутилась на реплику мужа Серафима Игнатьевна. — Он за свой «Светлый путь» до сих пор душой мается. Пока, говорит, меня с головой затапливать не начнет, никуда отсюда не стронусь. Он же в нем сколь лет председателем был, пока все эти передряги не начались. Первое место в районе по таежным доходам занимали. Пошли давай, печку затоплять пора.
Сейчас я совершенно уверен, что с этих встреч и разговоров и зародился будущей музей Приангарья, в который я сейчас направлялся. Прозвучало предупреждение, что самолет начинает снижаться, и я прильнул к иллюминатору. Подлетали мы ранним утром, солнце только что начало выползать из-за горизонта. Сопки ещё были скрыты клочковатым утренним туманом, а водохранилище — знаменитое «Братское море» — и вовсе было не разглядеть. Густые полосы дыма не то из труб Лесопромышленного комплекса, не то от окрестных таежных пожаров, о которых ещё в Москве телевидение все уши прожужжало, старательно отыскивая в них признаки кризиса нынешней власти, напрочь затянули его рыхлой непроглядной завесой.
Не я один уткнулся носом в иллюминатор. Ещё задолго до снижения пассажиров предупредили, что из-за непростых метеоусловий возможна посадка либо на запасном аэродроме, либо вовсе придется развернуться к Иркутску. Поэтому было вполне понятно волнение и нетерпение пассажиров, комментирующих увиденное в иллюминаторах. Женщина, сидящая за моей спиной, испуганно и довольно громко выговаривала сидящему рядом с ней мужчине, который, судя по её репликам, был главным виновником их возможного неприземления в намеченном пункте.
— Сколько я тебе долбила, уговаривала, просила — поедем по жд, поедем по жд, сейчас бы уже подъезжали. Без нервотрепки и переживаний. Нет, заладил — надо быстрее, надо быстрее. Вот тебе твое «быстрее». Хорошо, если в Иркутск полетим, оттуда хоть доехать можно. А на запасном можно и месяц просидеть. По всем каналам предупреждали — дым, огонь, вся Сибирь полыхает.