— На том свете разве, — пробормотал я.
— Насчет того света утверждать не буду, не уверен, а на этом, может, и получится.
— Интересно, каким это образом? — нехотя поинтересовался я.
— Ну, это если она захочет. Организует как-нибудь, — уверенно заявил Чистяков, и, тронув меня за плечо, спросил: — Куда ещё?
Поклонившись скромным могилкам, я посмотрел на Чистякова и пожал плечами.
— Тогда ещё в один уголок. На самом краю. Я частенько туда захожу. Думаю, и ты будешь не против. Петя Старков. Не забыл? Поэт от бога. Таких у нас теперь почти не осталось. Я, старый дурак, даже завидовал ему. Пока не полюбил всем сердцем.
Храню прощанье, как прощенье.
Конец один — сгорает время,
И прошлое недавней раной
Щемит у сердца болью странной —
Печальной болью одиночества,
Когда не спится, как неможется,
Когда неможется, как спится,
И прошлое подбитой птицей
Глядит тревожно и сердито,
Ныряя в серый сумрак сна… —
грустно процитировал Чистяков и долго потом шел молча, почти не глядя по сторонам.
— От чего он все-таки умер? — спросил я, когда мы подошли к могиле.
— Сердце, — тихо обозначил свой диагноз Чистяков. — Врачи могут нагородить всё, что угодно, а я уверен — сердце. Не каждое сердце выдержит. Как ты сказал? — Преддверие? Он это преддверие чувствовал ещё тогда.
А там последняя весна
Дымится в окнах паром синим,
Все существо её посильно
Слепому лепету ручья,
Все существо её сродни
Косноязычию воды,
Едва намеченной ручьями… —
процитировал я ещё несколько строчек из только что прозвучавшего стихотворения.
— Значит, помнишь, — грустно сказал Чистяков. — Тут, конечно, разные люди похоронены, — продолжил он свои размышления, когда мы пошли к выходу. — И хорошие, и не очень. Но то временное пространство, в котором они жили и умерли, в котором и мы с тобой оказались, теперь навсегда останется неизгладимыми страницами великих, порой нелепых и даже преступных перемен, после которых обязательно должна начаться какая-то другая жизнь. Иначе просто быть не может.
— Куда теперь? — спросил я, когда мы отъехали от кладбищенских ворот и выехали на дорогу, ведущую к городу.
— Передаю тебе нижайшую и убедительнейшую просьбу, к коей присоединяюсь. Нас с тобой очень ждут в нашем небольшом и очень неплохом театре. Когда как-то узнали, что ты прилетаешь, заявились ко мне чуть ли не в полном составе.
— Снова, наверное, Немыка постаралась, — съехидничал я, покосившись на Чистякова. — Сначала кладбище, потом театр. Интересный подтекст. Особенно учитывая сегодняшнее состояние российского театра. Я бы только местами поменял — сначала театр, а потом похороны. И зачем же я им понадобился? Все мои пьесы давно сняты с репертуаров.
— А вот они как раз сейчас начинают репетировать. «Главную роль», кажется.
— И кто же им это разрешил?
— Никто. Они сами. Ребята очень самостоятельные и талантливые.
— Считаете, что это сейчас достаточно для постановки?
— Ну, если учесть, что ты бывший братчанин, очень даже достаточно. Как, согласен на эту незапланированную встречу?
— Не хочется вас подводить… Только хотелось бы покороче. Попробую их переубедить.
— В чем?
— Чтобы не выпадали из общей обоймы сегодняшних театральных развлекаловок. Помноженных, порой к тому же, на безграмотный режиссерский диктат.
— Ты это серьезно?
— Более чем.
— Посмотрим, как это у тебя получится. Советов давать не буду ни им, ни тебе. Насколько я их знаю, вряд ли у тебя получится. Пьеса им очень понравилась. Звякну, что едем?
— Звякайте. А чтобы слишком не усердствовали, скажите, что я сутки на ногах, ночь не спал, советов не даю и на репетициях, как правило, не бываю. Если они что-то не поняли, я им ничем помочь не смогу.
Небольшой театральный зальчик на втором этаже огромного Дома культуры был заполнен больше чем наполовину. Меня даже удивило, что в небольшом, по словам Чистякова, районном театре работает столько народу. Думал, соберется от силы человек десять. Из любопытства, правда, могли подойти и посторонние.
Как только мы появились на сцене, все дружно поднялись и зааплодировали. Прерывая неуместное, на мой взгляд, приветствие, Чистяков поднял обе руки и жестом попросил садиться и успокоиться.
— Насколько я понимаю, аплодисменты наш уважаемый гость пока ещё не заслужил, а то, что вы здесь собрались, уже вполне свидетельствует о вашем уважении. Времени у нас, к сожалению, в обрез, поэтому очень прошу — вопросы только по существу, без дифирамбов и отступлений от темы. Тема — сугубо деловая встреча с автором понравившейся вам пьесы. А первый вопрос задам вам я — почему вы решили поставить именно эту пьесу? — После чего Чистяков спустился в зал и сел рядом со встретившим нас режиссером, а я остался стоять посреди пустой сцены, на которой стоял единственный стул. Если честно, то чувствовал я себя весьма неуютно. Ещё по дороге несколько раз пожалел, что согласился на эту встречу. Не хватало ещё начать объяснять, зачем я написал эту пьесу и почему её до сих пор не поставили ни в одном театре. Думал, что на вопрос Чистякова ответит встретивший нас режиссер, но в третьем ряду поднялась женщина.
— Мы в нашем театре, в силу его специфики и отдаленности от театральных столиц, с самого начала нашего существования считали своим долгом и обязанностью ставить на нашей небольшой, но очень уютной, как видите, сцене предпочтительно произведения только наших сибирских драматургов: Романа Солнцева, Степана Лобозерова, Александра Вампилова, Юрия Мирошниченко, Зота Тоболкина. Наверное, поэтому наш театр так любят наши сибирские зрители. И нам давно и не раз задавали вопрос — когда мы поставим какую-нибудь вашу пьесу. Вы тоже сибиряк, более того, бывший братчанин, ваши пьесы с успехом шли во многих театрах. А вот мы до сих пор не сподобились. Пока не прочитали вашу «Главную роль», которой все дружно заинтересовались, я бы даже сказала, увлеклись. Несмотря на её довольно-таки злободневную и острую политическую составляющую, неожиданную интригу и весьма неоднозначных героев, легко прочитывается ещё одна главная тема вашей замечательной пьесы. Думаю, не ошибусь, если обозначу её всего одним словом — ТЕАТР. Именно ему, как мы все тут решили, полностью соответствует название, которое вы дали вашей пьесе, — «Главная роль». Поэтому мы все дружно согласились поставить её на нашей сцене. Мы поняли, что вы, как и все мы, очень любите театр.
Выступавшая слегка поклонилась на прозвучавшие аплодисменты, но не села, осталась стоять, явно ожидая моего благодарного ответа на прозвучавшие в мой адрес дифирамбы и проявленную театральным коллективом инициативу поставить до сих пор ещё не задействованную ни на одной сцене пьесу.
Подыскивая подходящую фразу ответной благодарности за проявленную театром инициативу, я в раздумье подошел к самому краю сцены и неожиданно для самого себя сказал совсем не то, что от меня ожидали.
— Вы вот только что сказали, что я люблю театр. Рискну признаться — я его ненавижу.
Вместо ропота недоумения повисла растерянная тишина. Я молчал. Пауза затягивалась. Собравшиеся стали переглядываться. Кое-кто в недоумении пожимал плечами. Режиссер о чем-то спрашивал Чистякова.
— Я надеюсь, вы пошутили? — выдавила наконец из себя произносившая вступительное слово актриса и попыталась улыбнуться.
— Как можно ненавидеть театр?! — запальчиво выкрикнула какая-то молоденькая актриска, почти девчонка. — Всё равно, что ненавидеть жизнь. Весь мир ненавидеть. Театр — это мир!
— Это, наверное, потому, что ваши пьесы перестали ставить, — вполне отчетливо высказал свое предположение сидящий во втором ряду тоже очень молодой актер. — Я бы тоже рассердился.
— А при чем тут театр? — вполне резонно возразил ему кто-то из полутемного зала. — С больной головы на здоровую.
— Кажется, разговор у нас все-таки получится, — сказал я и, прихватив со сцены стул, спустился в зал и сел на него в проходе между рядами.
— Садитесь поближе, поговорим. Тема достаточно серьезная, чтобы не спускать её на тормозах. Хотелось бы, чтобы вы меня поняли. А со своей стороны постараюсь быть предельно откровенным. Для начала только скажу: драматургию, как жанр, а значит и театр, я, конечно, люблю. Но то, во что он сейчас превращается, а где-то уже и превратился, ненавижу. И вовсе не потому, как вы сказали, что меня перестали ставить. За это я, скорее, благодарен, чем обижен. Я такой, как есть, стал ему не нужен, а он, такой, каким он становится, не нужен мне. Разошлись в разные стороны — и все дела. Бывает. Случается. Любовь закончилась. Но вот когда всё, перед чем ты преклонялся, что любил как нечто великое, мудрое, вечное, если хотите, на твоих глазах превращается, как сейчас говорят, в сферу услуг, в дешевую, зачастую совершенно бессмысленную развлекаловку…
— Не Мельпомена, а Мельподмена, — выкрикнул кто-то из темноты последнего ряда.
— Согласен. Хотя сразу оговорюсь, что речь только о тех театрах, где забывают о великом предназначении своего искусства.
— Быть зеркалом, — раздался тот же насмешливый голос с заднего ряда.
— Только не тем зеркалом, которое безразлично и без разбора отражает происходящее вокруг, а тем, которое заставляет тебя вглядываться в самого себя, пытающегося понять, зачем ты и куда идешь, что вообще вокруг происходит — и с тобой, и со всеми нами. Только тогда возникнет тот самый катарсис, который делает человека человеком, а не посторонним зевакой, с любопытством пялящимся на происходящее. Те, кто превращает театр в сферу услуг, причем неважно какого качества и смысла, напрочь забывает о самом высочайшем смысле искусства — открывать, понимать и постигать, служить добру, а не бессмыслице и хаосу. Идешь на спектакль в таком вот театре, который приписал себя в сферу услуг, а не искусства, и не уверен ни в чем, какое бы великое имя и название не стояло на афише. Гамлет и Онегин могут там оказаться геями, сестры Прозоровы — лесбиянками, а принцесса Турандот…