— Хороший? Estas loco![35] Да ты охренел, Паня?! — Лена быстро вскочила со стула, да так, что тот упал. — Эта шалава еще и родила раньше меня! А ты все знал! А может, еще и Женьку к ней возил? За моей спиной. Иуда! Предатель! Que me maten![36] Поп липовый! А я-то, дура, душу тут перед ним изливаю, перед Богом его!
— Не богохульствуй, Лена! — Отец Пантелеймон попытался остановить ее излияния. — Не гневи Бога. Катя в монастыре, она почти святая — ей видения были. И ребенок ее жив — одним грехом твоим меньше. Радуйся.
— Щас! Одним меньше — одним больше. Вот, на забери, не верю больше ни тебе, ни ему. — Одним движением она сорвала с себя крестик и швырнула им в попа. — Разорву на тряпки сучку, а кобеля давно кастрировать пора!
Она оттолкнула Пантелеймона от двери, резко выскочила, чуть не ударив дверью вовремя отскочившую Ольгу, и бросилась от дома бегом.
— Дура! Какая же я дура! — на ходу, не переставая, ругала она себя.
Обескураженный отец Пантелеймон посмотрел ей вслед, прикрыл дверь, встал на колени перед образами и начал молиться.
Через полчаса Пантелеймон встал с коленей.
— Ольга! Ольга, собери меня, я к Кате в монастырь. Ольга! Где ты? Куда она подевалась?…
Он еще раз окликнул жену, но к его удивлению, никакого ответа не последовало. Он, не торопясь, собрался сам, вышел во двор и остолбенел, увидев, как резко газует его машина, в окне которой промелькнули очки и платок Лены.
— О Господи! Не натворила бы бед, дура окаянная.
Пришлось идти на дорогу и ловить попутку. В такую метель желающих проехаться по заснеженной дороге до деревни, где жила Катя, было не много. С трудом уговорив молодого парня довезти его, он наконец выехал. Дорога и вправду была ужасна, местами она обледенела, видимость была нулевая, приходилось сбрасывать скорость до минимума. Он опоздал, поэтому не был удивлен, что Катя не встречает его, как обещала. Подъехав к месту, отец Пантелеймон отпустил водителя.
Он не сразу заметил тело. Сперва он увидел свою машину, стоящую как-то боком, поперек дороги к дому, с распахнутой дверцей со стороны руля. Только обойдя машину, он разглядел припорошенную свежим снегом Катю. Все ее лицо было в крови, она без сознания, недалеко валялся разбитый фонарь. Отец Пантелеймон осторожно положил Катю на заднее сиденье своего «зубила», забежал в дом и, к своему облегчению, нашел там спокойно спящего ребенка. В доме не было никого, видно, женщины, живущие здесь, ушли на всенощную в монастырь и оставили Катю встречать его. Осторожно взяв девочку, он вынес ее из дому и тоже положил в машину.
Сев за руль, решил, что нужно все-таки сделать один звонок. Он набрал номер Павлова:
— Саша! Это отец Пантелеймон! Лена дома?
На том конце провода как-то нечетко ответили:
— Н-н-нет…
— Саша, случилась беда, — отец Пантелеймон торопливо заговорил, боясь, что его перебьют и не дадут договорить, — у Лены могут быть очень большие неприятности.
— Это точно. Будут, нах. — Как ни странно, Павлов с ним сразу же согласился. — Большие неприятности нах у нее и еще кое у кого — это уж точно нах. Я с ней сам разберусь — пусть только нах домой заявится.
— Подожди, Саш, — священник опешил, — ты что — уже все знаешь?
— Все нах. И даже больше. А твой звонок нах только подтверждает все. Вот уж не ожидал нах, что еще ты проявишься.
— О чем ты?
— О чем нах? О всем! Кирдык нах вашей попобратии, понял?
— Подожди, я сейчас приеду, ничего не делай!
— Поздняк. Нах.
Павлов бросил трубку.
Отец Пантелеймон снова набрал номер Павлова, но тот больше не ответил и вообще отключил телефон.
Отец Пантелеймон принялся набирать другой номер.
— Гриша! С Катей случилось несчастье! Я везу ее в больницу! Жди меня там!
Как мог быстро, он доехал до больницы, там его в приемном покое уже поджидал Григорий. С большой осторожностью они вытащили Катю из машины, Григорий сразу увез ее на отделение. Ребенка отец Пантелеймон отдал медсестре, а сам сел ждать в пустом больничном коридоре. Его мобильный резко зазвонил, взглянув на него, священник увидел, что это Павлов:
— Можешь забирать свою подружку нах. Я ее убил…
Пантелеймон чуть не выронил телефон, но раскисать не было времени. Он снова был за рулем и мчался к Павлову.
Дверь нараспашку — звонить и требовать, чтобы его впустили было незачем. На пороге лежал с проломленной головой шофер Лены — известный всему городу как Кинг Конг. За столом гостиной лежал, уронив голову на стол, с бутылкой в руке Павлов в полном отрубе, рядом с диваном — с окровавленной головой — Лена, под ней — бейсбольная бита — вся в крови.
Пантелеймон, переведя дух, первым делом сделал звонок в милицию, все подробно объяснил и сказал, что ждать их приезда не будет, нужно оказать помощь пострадавшей. Он на руках отнес Лену к машине и снова помчался в городскую больницу, где передал ее несчастному Григорию. Григория было не узнать — он как будто постарел на десять лет, на все вопросы о Кате качал головой. Лену срочно надо было на родильное отделение, но сегодня отмечали юбилей заведующего и весь персонал был не в состоянии что-либо делать, они не ждали никаких осложнений этим вечером и пустились во все тяжкие. Только одна пожилая медсестра с родильного была трезва и готова оказать помощь. Григорий, который и так валился с ног от усталости, был вынужден с этой медсестрой принимать у Лены искусственные роды. К их огромному облегчению, они справились — родилась здоровенькая и красивая девочка. Когда все было позади, Григорий держал девочку на руках и мог наконец расслабиться — перестать контролировать свои поступки и чувства. Он смотрел на девочку, и по его лицу катились слезы, какие это были слезы, то ли радости, то ли горя, он и сам не смог бы ответить. Лена же была плоха, она не приходила в сознание, находилась в коме, и ее состояние не предвещало ничего хорошего.
Павлов прервал свой рассказ и обратился к Григорию, так и не убрав пистолет от виска дрожащей Кати:
— Ну что, Григорий, я — все нах. Теперь твоя очередь.
— Я не верю ни одному твоему слову, Павлов.
Молчавшая во время рассказа, Катя вдруг как заведенная затвердила на одной ноте начало своей медитации:
— Я Катя, Катя, КАТЯ…
Не обращая на нее внимания, Павлов продолжил разговор с Григорием:
— А мне плевать! Ну-ка быстро рассказывай нах, что дальше было! А не то порешу, на хрен, и ее, и тебя прям щас нах!
Гриша, уставившись в пол, начал говорить:
— В ноги он упал мне — вот что дальше было. Я над Катей сидел — она угасала, и я вместе с ней, а тут…
ГЛАВА 3
Коламская больница. Приемный покой 26.02.1999 00:15
В приемном покое стояла тишина и никого не было, не считая нервно меряющего коридор шагами отца Пантелеймона. Время от времени он останавливался, читал молитву и крестился. В покой, прогнав тишину, зашел тяжело шаркающий Григорий с гримасой боли на лице, за ним — пожилая медсестра. Она обратилась к хирургу:
— Григорий Борисыч, пойду я на отделение.
— Конечно, Валя. Кошмарный вечер.
— Мне очень жаль.
— Да-да, иди, Валя, отдохни.
Она посмотрела с сочувствием на Григория и ушла. Тот немного постоял и тяжело уселся за стол, обхватив голову руками.
Отец Пантелеймон, не выдержав напряжения паузы, спросил тихим голосом:
— Что, умерли?
— Девочка у Лены, три восемьсот, здоровая, в родильном.
— АЛена?
— Умирает, часа два у нее есть. Сердце. Как я устал!
— Что же ты сел здесь? Надо спасать их! Катя! Лена! Они же еще живы! — Отец Пантелеймон подбежал к Григорию и, схватив его за локти, поднял из-за стола. — Делай же что-нибудь! Может, их в Москву?
— Все. Все, что можно, я сделал. Я не Бог, отец Пантелеймон. — Григорий не сделал никакой попытки освободиться. — А Бог, если он есть, тоже сделал все, что мог. Моя Катя умирает у меня в больнице. Даже если случится чудо, она уже никогда не будет ходить, видеть, говорить — она просто овощ. МОЯ КАТЯ! Где справедливость, отец? Или справедливость в том, что Бог забрал и Лену тоже? Праведницу и грешницу вместе, чтобы никому не было обидно?
— Григорий! Очнись! Что ты несешь?! — Отец Пантелеймон тряс обмякшего доктора за грудки. — Неужели ничего нельзя сделать?
— Молитесь, отец! Вы же верите в чудо! А я больше ни во что не верю — каждый раз одно и то же, стоит мне поверить, полюбить — у меня сразу же все отнимают, я не хочу больше верить, не хочу жить.
— А как же Аня, «маленькая Катя» — ей так нужен отец!
— А кто мне ее отдаст? Я ей никто!
— Григорий! Не распускайся! Соберись, ты же гениальный хирург! Господь с нами, Он просто испытывает нас — надо пытаться, надо бороться!
— Бесполезно! У Кати травма, несовместимая с жизнью, она жива только благодаря сильному сердцу. Ее жизнь можно поддерживать искусственно, но мозг уже никогда не восстановится, а Лене необходима срочная пересадка сердца. Это конец, отец. Аллее!
— Значит, Лену можно спасти? — В голосе отца Пантелеймона послышалась надежда.
— Нет, это бред, только теоретически. Я — дежурный врач в местечковой больнице. Сегодня суббота — кроме меня и Вали, трезвых никого в больнице нет, а если бы и были даже все врачи, на такую операцию квалификации ни у кого не хватило бы. Оборудование-то есть… Да и о чем вообще говорить, если органа для трансплантации нет.
— Сердце есть! — Отец Пантелеймон разжал руки, и Григорий сразу обмяк на стуле.
Он поднял голову и, глядя в глаза священнику, тихо, но убедительно произнес:
— Отец! Езжайте домой — вы переутомились.
Но отец Пантелеймон не думал сдаваться, он зашагал вокруг Григория, усиленно жестикулируя.
— Неужели ты ослеп, Григорий. Катя и Лена — сестры. Ты прекрасно это знаешь. Катино сердце может спасти Лену. Господь неспроста собрал нас всех здесь сегодня. Ты спасешь Лену, спасешь Катино сердце, вернешь жизнь человеку, взамен загубленной тобой жены, — это твой шанс, Григорий! Главный шанс в твоей жизни!