— Я знаю.
— Боги действительно сильны — сильнее, чем когда-либо раньше.
— Но скажи же, кто идет нам на помощь.
— Повелитель Ниррити Черный, который ненавидит всех и все, но более всего ненавидит Богов из Небесного Града. Он шлет сражаться на равнине у Ведры свою нежить — тысячу не душ, но штук. Он объявил, что после битвы мы, ракшасы, вольны выбирать себе любые уцелевшие тела выращенных им безмозглых мертвяков.
— Не по нраву мне помощь Черного, но выбирать не приходится. И когда они прибудут?
— Ночью. А раньше появится Далисса. Я уже чувствую ее приближение.
— Далисса? Кто это?..
— Последняя из Матерей Нестерпимого Зноя. Только она одна ускользнула в глубины, когда Дурга и Лорд Калкин обрушились на морской купол. Ей раздавили все яйца, и она больше не может ничего отложить, но внутри своего тела все еще несет она всесжигающую мощь морского зноя.
— И ты что, полагаешь, что она поможет мне?
— Она не поможет никому. Она последняя из своего рода Она примет участие на равных.
— Тогда знай, что та, которую звали когда-то Дургой, облачена ныне в тело Брахмы, вождя наших врагов.
— Ага, это делает вас обоих мужчинами. Далисса могла бы принять ее сторону, останься Кали женщиной. Но она уже выбрала, на чью сторону встать. Она выбрала тебя.
— Это позволит немного подравнять шансы.
— На сей раз ракшасы пригонят сюда слонов, ящеров и огромных кошек, чтобы натравить их на наших врагов.
— Хорошо.
— И они призвали огненные элементали.
— Отлично.
— Далисса уже неподалеку. Она будет ждать на дне реки, чтобы подняться, когда потребуется.
— Передай ей от меня привет, — сказал Сэм, поворачиваясь, чтобы вернуться к себе в палатку.
— Передам.
И он опустил за собой полог.
Когда Бог Смерти спустился на равнину, тянущуюся вдоль Ведры, набросился на него в облике огромной кошки из Канибуррхи предводитель ракшасов Тарака.
И тут же отскочил назад. Ибо пользовался Яма демоническим репеллентом, и не мог из-за этого Тарака с ним сблизиться.
Взорвалась кошка, чтобы стать круговертью серебряных пылинок.
— Бог Смерти! — взорвались слова в голове у Ямы. — Помнишь Адов Колодезь?
И тут же всосал в себя смерч камни, щебень, обломки скал и швырнул все это издали в Яму, который завернулся в свой плащ, загородил его полою глаза и больше не пошевельнулся.
Через минуту-другую яростный напор иссяк.
Яма не пошевелился. Вся земля вокруг была усеяна мусором — кроме небольшого круга, в котором стоял он, но не было ни одного камня.
Яма опустил плащ и уставился на крутящийся вихрь.
— Что за колдовство? — послышались слова. — Как ты ухитрился устоять?
Яма не сводил с Тараки взгляда.
— Как ты ухитряешься крутиться? — спросил он в ответ.
— Я — величайший из ракшасов. На меня уже падал твой смертельный взгляд.
— А я — величайший из богов. Я выстоял в Адовом Колодезе против всей вашей орды.
— Ты лакей Тримурти.
— Ошибаешься. Я явился сюда, чтобы сражаться здесь с Небесами во имя акселеризма. Велика моя ненависть, и принес я с собой оружие, чтобы поднять его против Тримурти.
— Тогда придется мне, похоже, отложить до лучших времен удовольствие от продолжения нашей схватки...
— Что представляется весьма благоразумным.
— И ты, без сомнения, хочешь, чтобы тебя проводили к нашему вождю?
— Я и сам могу найти дорогу.
— Тогда — до следующей встречи, Владыка Яма..
— До свидания, ракшас.
И Тарака, пылающей стрелой вонзившись в небо, исчез из виду.
Одни говорят, что распутал Яма загадку, пока стоял в огромной клетке среди темноты и птичьего помета. Другие утверждают, что повторил он рассуждения Куберы чуть позже и проверил их с помощью лент, хранящихся в Безбрежных Чертогах Смерти. Как бы там ни было, вступив внутрь палатки, разбитой на равнине неподалеку от полноводной Ведры, обратился он к находившемуся там человеку по имени Сэм. Положив руку на свой клинок, встретил тот его взгляд.
— Смерть, ты опережаешь битву, — сказал он.
— Кое-что изменилось, — ответил Яма.
— Что же?
— Моя позиция. Я пришел сюда, чтобы выступить против воли Небес.
— Каким образом?
— Сталью. Огнем. Кровью.
— В чем причина этой перемены?
— На Небесах в закон вошли разводы. И предательства. Посрамление. Леди зашла слишком далеко, и теперь я знаю причину, Князь Калкин. Я не принимаю ваш акселеризм и не отвергаю его. Для меня важно лишь, что он представляет ту силу, которая способна сопротивляться Небесам. Как к таковой я и присоединяюсь к вам, если ты примешь мой клинок.
— Я принимаю твой клинок, Господин Яма.
— И я подниму его против любого из небесного воинства — кроме только самого Брахмы, с которым от встречи уклонюсь.
— Хорошо.
— Тогда дозволь мне стать твоим колесничим.
— Я не против, но у меня нет боевой колесницы.
— Одну, весьма необычную, я захватил с собой. Разрабатывал я ее очень долго, и она все еще не завершена. Но хватит и этого. Нужно собрать ее сегодня же ночью, ибо завтра с рассветом разгорится битва.
— Я предчувствую это. Ракшасы к тому же предупредили, что неподалеку передвигаются войска.
— Да, пролетая над ними, я это заметил. Главное направление удара — с северо-востока, со стороны равнины. Позже вступят и боги. Ну а отдельные отряды будут, без сомнения, нападать и с других направлений, в том числе и с реки.
— Реку мы контролируем. Зной Далиссы дожидается на дне. Когда придет ее час, она сможет поднять могучие волны, вскипятить их и залить ими берега.
— Я думал, что Зной стерт с лица земли!
— Кроме нее. Она последняя.
— Как я понимаю, с нами будут и ракшасы?
— Да, и не только».
— А кто еще?
— Я принял помощь — полчище, отряд безмозглых тварей — от Властелина Ниррити.
Глаза Ямы сузились, ноздри раздулись.
— Это нехорошо. Рано или поздно, но его все равно надо будет уничтожить, и не стоило залезать к нему в долги.
— Знаю, Яма, но положение у меня отчаянное. Они прибывают сегодня ночью...
— Если мы победим, Сиддхартха, низвергнем Небесный Град, подорвем старую религию, освободим человека для индустриального прогресса — все равно останутся у нас противники. И тогда уже надо будет бороться и низвергать Ниррити, веками дожидавшегося, пока боги уйдут со сцены. А если нет, так опять все то же самое — а Боги Града обладали, по крайней мере, некоторой толикой такта в своих неправедных деяниях.
— Думаю, он пришел бы к нам на помощь в любом случае, просили бы мы его об этом или нет.
— Да, но позвав его — или приняв его предложение, — ты теперь ему кое-чем обязан.
— Я начну разбираться с этим, когда на то будет нужда.
— Ну да, это политика. Но мне это не по нраву.
Сэм налил темного и сладкого вина Дезирата.
— Думаю, что Кубера будет рад тебя увидеть, — сказал он, поднося Яме кубок.
— А чем он занят? — спросил тот, принимая сосуд, и тут же его залпом осушил.
— Обучает войска и ведет курс лекций по двигателям внутреннего сгорания для всех местных ученых, — ответил Сэм. — Даже если мы проиграем, кто-то может уцелеть и всплыть где-то еще.
— Если это действительно будет когда-то использовано, им следовало бы знать не только устройство двигателей.
— Он уже охрип, он говорит целыми днями, а писцы трудятся, записывая все, что он сказал, — по геологии, горному делу, металлургии, нефтехимии…
— Будь у нас больше времени, я бы помог в этом. Ну а сейчас, даже если уцелеет всего процентов десять, этого может быть достаточно. Не завтра или послезавтра, но….
Сэм допил свое вино, и вновь наполнил кубки.
— За день грядущий, колесничий!
— За кровь, Бич, за кровь и за погибель!
— Кровь может быть и нашей, Бог Смерти. Но коли мы прихватим за собой достаточно врагов…
— Я не могу умереть, Сиддхартха, кроме как по собственному выбору.
— Как это может быть, Господин Яма?
— Пусть у Смерти останутся свои маленькие секреты. Да я могу и отказаться от права выбора в этой битве.
— Как пожелаешь, Господин.
— За твое здоровье и долгую жизнь.
— За твои.
Рассвет в день битвы выдался розовым, как свежеотшлепанное девичье бедро.
С реки тянулся легкий туман. На востоке золотом горел Мост Богов, погружаясь другим своим, темнеющим концом в отступающую ночную мглу, словно пылающим экватором делил пополам небеса.
На равнине у Ведры ждали своего часа воины Дезирата. Пять тысяч человек, вооруженных мечами и луками, пиками и пращами, дожидались битвы. Стояла в первых рядах и тысяча зомби, ведомых живыми сержантами Черного, которые управляли всеми их движениями посредством барабанного боя; легкий утренний ветерок перебирал шарфы черного шелка, которые, словно змейки дыма, вились над их шлемами.
Сзади расположились пятьсот копейщиков. В воздухе серебряными вихрями висели ракшасы. Временами откуда-то из еще не рассеявшихся сгустков тени доносился рык какого-то дикого обитателя джунглей. Огненные элементали рдели на концах веток, на наконечниках копий, на флагштоках и вымпелах.
Ни одно облачко не омрачало небесную лазурь. Трава еще сохранила утреннюю влагу и сверкала россыпью росинок. В рассветной прохладе почва хранила ночную мягкость и готова была оставить на себе отпечатки попирающих ее ног. Под небесами глаза переполняли серые, зеленые, желтые тона; Ведра вскипала меж берегов водоворотами, собирая листья с обступивших ее гурьбой деревьев. Говорят, что повторяет вкратце каждый день историю всего мира, медленно проступает из темноты и хлада, пробуждаемый чуть брезжущим светом и нарождающимся теплом, расцветает утро — и щурится уже пробудившееся сознание сквозь сумятицу алогичных мыслей и ералаш не связанных друг с другом эмоций, к полудню все дружно устремляется к строгости порядка, чтобы потом медленно, горестно течь под уклон, сквозь скорбный упадок сумерек, мистические видения вечернего полумрака, — к энтропийному концу, каковым снова оказывается ночь.