— Оля, что случилось?! — мама бросается в коридор, задевая рукавом новую чашку. Она стукается об пол и разваливается на четыре толстых куска, обдавая нас с Чучиком молочно-кофейными брызгами.
— Пчела, свинья, укусила! — орёт тётя Оля. — Откуда у вас пчёлы посреди октября?
Я смотрю на изгвазданного Чучика, а Чучик смотрит на таракана, пытающегося вброд перейти капуччиновую лужу.
Глава 3Лучик света
— Лидочек, занимаешься? — оживает трубка маминым голосом.
— Угу.
— Good girl! Я сегодня задержусь, у папы тоже аврал, ты нас не жди, ужинай сама и ложись.
— Угу.
— Там суп на подоконнике, разогреешь в микроволновке, только под крышечкой, чтоб не оттирать, как в прошлый раз, и компот я утром сварила. Поешь, в холодильник спрячь, а то — ферменты. Поняла?
— Угу, — я повинуюсь, зная, что больше всего на свете мама боится ферментов и брожения.
— Ну что ты заладила: «угу да угу»? — досадует трубка. — В воскресенье в лес поедем на дяде Коле, за груздями, там белочки, воздухом подышишь.
«Интересно, а дома я чем дышу?»
— А Чучик?
— И Чучика возьмём, если дядя Коля разрешит.
— Он уже лужу сделал…
— Дядя Коля? — ужасается трубка и тут же меняется в голосе: — One moment, — я слышу, как мама приглушённо говорит с кем-то по-английски. Наверное, с Брайаном — главным инженером из Феникса.
— Лидочек, мне бежать надо. Ты Чучика запри, вечером папа погуляет. Behave![2] — говорит трубка и опять становится молчаливым куском пластмассы.
Я открываю «Хрестоматию по литературному чтению для 4-го класса» и начинаю заниматься. Школу я не посещаю. Вернее, посещаю, но только иногда. В основном на праздники — Новый год или Восьмое марта, когда в классе, к которому я прикреплена, устраивают утренники. Утренники я не люблю, потому что на них надо рассказывать с выражением стихи, а потом участвовать в чаепитии. В классе сдвигают парты так, что получается один длинный неровный (потому что все парты разной высоты) стол, и укрывают его тетрадными листами. Девочки достают из рюкзаков выпечку, а мальчики — их в нашем классе трое: Панкратов, Котов и Кожубей — выпечку не едят, а играют ею в пиратов Карибского моря. Однажды на Двадцать третье февраля Котов попал мне выпечкой в глаз. Все смеялись, и я тоже смеялась вместе со всеми, хотя мне не хотелось. Но при людях часто приходится делать не то, что хочется, а то, чего от тебя ждут. Не смеялась только Анна Емельяновна. Она сказала, что у Котова сердце мохом обросло, и поставила ему «неуд» за поведение в третьей четверти.
С тех пор с Котовым я не разговариваю, зато он мне часто снится. В таких снах меня вызывают отвечать к доске или на сцену, рассказывать стихи. Я не могу двинуться с места, как будто меня приклеили к стулу. Во сне мне стыдно, жарко и я задыхаюсь, потому что все на меня смотрят и ждут, когда я наконец встану и открою рот. Но я не могу. А потом Котов кидает в меня выпечку, которая на лету превращается в стаю ворон, и я просыпаюсь. Наутро оказывается, что ночью у меня был приступ. Тогда мама берёт на работе отгул и сидит дома. В такие дни я бываю счастливой, поэтому приступа я всегда жду с нетерпением.
«Хрестоматию» я прочла ещё летом, потому что школа, в лице Анны Емельяновны, учебной литературой обеспечила меня впрок. Анна Емельяновна приходит по вечерам три раза в неделю и занимается «в щадящем режиме», по часу двадцать. После уроков, если мама дома, они пьют на кухне кофе и Анна Емельяновна вводит маму в курс школьных дел. Она коротко рассказывает про ребят, а потом подробнее — про отца Иры Пироговой, депутата народной Думы. Он постоянно попадает в какие-то «грязные истории», и слушать про выборы в народные депутаты гораздо интереснее, чем про выборы старосты класса.
«Рассказ об отсутствующем» Льва Кассиля мне не нравится. Так всегда: если задано в школе — читать неинтересно. Гораздо интереснее самой взять из шкафа первую попавшуюся книгу и читать, пока не придёт мама или массажист. Однажды я взяла пятый том Солженицына и дошла до страницы 97. Но на 98-й в мою комнату зашёл папа за степлером и со словами: «Дочь — ты уникум, но не до такой же степени» — поменял «Архипелаг Гулаг» на «Вредные советы» Остера.
С папой мы видимся редко, даже реже, чем с мамой. По традиции завтракаем мы вместе. У папы на завтрак бутерброд и «Российка», у меня — лунный грунт. С работы он возвращается, когда я уже в постели. Папа заглядывает в мою комнату, прорезая её лучиком света из прихожей, и, стараясь не шуметь, на цыпочках подходит к кровати. Он присаживается на корточки и целует меня в лоб. Папа уверен, что я давно сплю.
Но засыпаю я лишь тогда, когда за папой исчезает лучик света.
Глава 4Вместе
Мы редко собираемся дома все вместе. Настолько редко, что я не помню, когда такое случалось в последний раз. И завтраки тут не в счёт. По субботам мама уезжает заниматься английским с близнецами Авдием и Гордеем Незнаменко. Близнецы живут за городом, в особняке колониального стиля, и за мамой присылают большую машину. Каждый раз перед выходом мама просит меня не забыть сфотографировать фламинго, потому что это её любимая птица. Мама думает, что мы с папой поедем в зоопарк. Но всякий раз у папы на работе случается аврал или у кого-нибудь из папиных друзей летит «винт». Папа безотказный, и зоопарк переносится на следующую субботу.
По воскресеньям папа ходит в качалку, а маму навещает тётя Оля. Но сегодня необычное воскресенье: все дома, а тётю Олю положили в больницу с придатками. С утра мы договорились с мамой испечь шарлотку, но потом она передумала и сказала, что будем генералить. Папа сразу засобирался в качалку, но не тут-то было. Мама, с механической шваброй наперевес, преградила ему путь к отступлению.
— Доставай стремянку, надо лампочку поменять. Заодно плафоны протрём — мухи всё засидели. Ребёнок скоро ослепнет!
— Типун тебе на язык, — вздыхает папа и лезет в кладовку. Он тут же спотыкается о новый бесшумный пылесос, а на голову ему валится коробка от пылесоса.
— Осторожно! — кричит мама. — Пальто не порви! — отодвинув папу в сторону, она хватает с вешалки пальто и пристрастно его осматривает. — Ну вот, полюбуйся, Лидочек, опять моль попортила! — говорит мама жалобно.
Я любуюсь изо всех сил, но ничего такого не замечаю. Тогда мама выворачивает наружу карман и с гордостью демонстрирует нам с папой дыру, засунув в неё растопыренные пальцы.
— Я тебя сколько раз просила, чтобы «Молемор» купил?
— Было бы из-за чего переживать, — примирительно улыбается папа. Он чувствует за собой вину. — Зашьёшь, и всего-то делов!
— Рот тебе надо зашить. «Делов»! — передразнивает мама. По образованию она филолог.
Папа молча достаёт из недр кладовки стремянку и торжественно несёт её ко мне в комнату. Мы с мамой идём следом. Вернее, это мама идёт, а я еду в коляске и, как водится, застреваю у порожка. Мама бросает на папу испепеляющий взгляд и поджимает губы:
— Видишь, Лидочек, какой у нас папа заботливый! Мы его просим-просим, просим-просим: убери, Мишук, порожек! Сделай милость, Христа ради. Так нет, Мишук лучше к соседу пойдёт компьютер починит, чем родной дочери поможет. А дочери порожек этот всё равно что индейцу Большой Каньон в Аризоне. Ну, ничего! Мы с тобой сами сильные, правда? Вот сейчас мама на кухню сходит за пилой и выпилит этот порожек к чёртовой матери!
Мама и вправду идёт на кухню, возвращается с небольшого размера пилой и демонстративно засучивает рукава.
— Не выдумывай, — говорит папа. — Тут надо всю коробку переделывать, к специалисту обращаться.
— А ты о чём думал вместе со специалистом своим, когда двери устанавливали?
— Подожди, я сейчас позвоню им, — суетится папа.
— Куда? Воскресенье сегодня — кончились специалисты. Плафоны лучше снимай.
Папа покорно выкручивает из люстры плафоны, передаёт маме, мама протирает их мокрой тряпочкой с крахмалом, а следом я — уже сухой. Получается конвейер, как у мамы на заводе. И от этого конвейера, а точнее, от того, что мы все вместе, как в рекламном ролике про печенье, мне становится ужасно весело, и я говорю:
— Мам, пап, ну не ссорьтесь! А к порожку я уже привыкла. Я об него мускулатуру рук тренирую, нам на ЛФК показывали.
— Правильно, Лидочек, — одобряет папа. — Что не убивает, то делает нас сильнее.
Тут мама выходит из комнаты, и я слышу, как в ванной начинает шуметь вода. Но скоро мама возвращается, и мы все вместе, дружно снимаем с карниза шторы. Точнее, это папа снимает, а мы с мамой командуем. Глаза у мамы при этом почему-то красные, наверное, от пыли.
— Надо будет как-нибудь книги перебрать, — говорит она, осматривая мой шкаф. — Солженицына с «Дружбой народов» к Ольге на дачу отвезём.
— Правильно, — подхватывает папа. — Я тут как раз на развале большую детскую энциклопедию приглядел. За копейки буквально.
— Всё бы тебе на ребёнке экономить, — ворчит мама. — Двигай шкаф лучше — пропылесосить за ним надо.
— Не надо! — кричу я и, круто развернув кресло, загораживаю маме дорогу.
— Ты что?
Мама смотрит на меня с недоверием, но всё-таки соглашается. В это время в комнату заходит Чучик, кладёт на только что пропылесошенный ковёр говяжий мосол, и мы дружно начинаем отчитывать Чучика за плохие манеры.
Глава 5Зашкафье
Зашкафье я обнаружила совершенно случайно — два года назад. Я хотела протереть за шкафом пыль, сунулась — а там они. Они сначала ужасно меня испугались, да и я, признаться, тоже.
Но с тех пор мы очень подружились. Теперь я даже и не знаю, как бы жила, если бы не они. Я же дома-то в основном одна, если не считать Чучика. А с ними весело. Иногда они со мной даже в больницу выбираются — за компанию. Или к бабушке в гости, правда, редко.
С ними хорошо. Как-то спокойно.
И ещё я с ними чувствую себя живой.