Иван САБИЛОПОРТФЕЛЬДЛЯ НАСТЕНЬКИ
Рисунки А. Слепкова
Бабушка
Я иду по улице. За мной — моя бабушка. Я спрашиваю:
— Бабушка, ты не потерялась?
— Нет.
— Ну и хорошо, — говорю я и иду дальше.
Странно, мне тринадцать лет, а бабушке шестьдесят пять. Она старше меня ровно в пять раз. А город, в котором она прожила всю жизнь, я знаю лучше… Неужели и я когда-нибудь таким буду? Нет, я всегда буду таким, как сейчас.
У меня плохое настроение. Сегодня целым классом ушли с немецкого. Впереди неприятности. Может, даже педсовет вместе с родителями. Сказать об этом бабушке или нет?
Подходим к перекрестку.
— Бабушка, тебе помочь?
— Нет, сама перейду. Не старая.
Слева машина. Далеко еще. Пока подъедет, можно два раза — туда и обратно — перейти дорогу.
Я пошел. А бабушка ждет, пока машина проедет. И другая проехала. Бабушка стоит.
«И хватает же терпения. С ее выдержкой можно шпионкой работать. Даже самый проницательный контрразведчик ничего не заподозрит».
Третья машина подъехала с другой стороны и остановилась. Красный свет.
Бабушка переходит дорогу. А я смотрю на нее и думаю: «Мне тринадцать лет, а бабушке в пять раз больше. Нужно меня, Кешу и еще троих из нашего класса соединить вместе, чтобы получилась она. А дорогу я перехожу быстрее и не боюсь машины. Да и что бояться? Машина же не слепое чудовище. В ней же человек сидит, шофер».
Идем к магазину. Оборачиваюсь — бабушки нет. Смотрю, она и вместе с нею какая-то женщина помогают встать мужчине. Его я видел раньше. Думал, пьяный.
— Бабушка, — говорю, — магазин закроют.
— Постой, — говорит она. И спрашивает у мужчины: — Сердце?.. Может, «скорую» вызвать?
— Нет, нет, спасибо. Я уж теперь дойду. Я тут, рядом.
И он пошел. И бабушка с ним. Держит под руку.
Я постоял, постоял, и тоже за ними. Взял мужчину под другую руку…
— Бабушка, магазин закрыли. Мы опоздали.
— Что ж, магазин откроют завтра опять. Завтра сходим.
Мы поворачиваем назад.
Странно, мне тринадцать лет, а бабушке скоро семьдесят. Я знаю в сто раз больше нее. Я бегаю шестьдесят метров за восемь и одну десятую, могу целый час плыть не отдыхая, могу решить любую задачу, рассчитанную на восьмиклассника… И почему я должен ей подчиняться? Но особенно трудно понять, что это она отвечает за меня, а не я за нее.
И вообще, что у нее есть? Одна скука, если не считать, что у нее есть дочь — моя мама. И зять — мой папа. И я, Вовка — семиклассник. И мои две сестры — Оленька и Наташка. А дела? В магазин сходит, в садик сестер отведет, в квартире уберет. Вот жизнь! Даже негде споткнуться. А тут, что ни день — одни неприятности.
Правда, когда бабушка ходит по улице, с нею здороваются люди. И она всем отвечает; «Здравствуйте!», «Добрый день». И у каждого что-нибудь спросит: «Как здоровье?», например, или: «Как дочка учится?», или: «Квартиру дали?» — «Дали». — «Ну и живите с миром».
Такой уж она любопытный человек. Все ей надо знать, чтобы как раз вовремя сказать такое слово, от которого собеседник улыбнется и скажет «спасибо»… И вот ведь ни капли не боюсь ее — ну что она мне сделает? А рассказать не могу. И не знаю почему.
Мы идем дальше. Внук и бабушка. Бабушка старая, и у нее нет никаких тайн, не то что у меня. Она идет медленно, еле-еле. И не будь ее, я бы сейчас галопом промчался по этой улице. Но она рядом, и я спрашиваю, чтобы не скучать:
— Бабушка, ты не потерялась?
— Нет.
Поворачиваюсь и хочу взять ее под руку. Но не тут-то было, не соглашается.
— Иди, иди, — говорит, — я не потеряюсь. Тебе стыдно ходить со мной по городу?
— Что ты?! Дай я возьму тебя под руку. Пусть те, у кого бабушек нет, завидуют.
А бабушка сама берет меня под руку. И мне прямо до смерти хочется рассказать, что сегодня мы всем классом мотали немецкий. Но я молчу. Я боюсь. И понимаю, что сразу после моего рассказа у бабушки испортится настроение.
Бабушка смотрит далеко вперед и спрашивает:
— Вова, а ты хочешь в старости быть таким, как твоя бабушка?
— Хочу.
И чувствую, сказал это вяло, неубедительно.
— Конечно, хочу! Я и буду таким, как ты.
— Ну, тогда не потеряешься, — говорит бабушка и смотрит на меня, хитровато склонив голову. Будто что-то знает.
— Ты чего? — спрашиваю.
— Так себе, — говорит. — Жду, когда расскажешь, отчего в душу твою мороз вошел?
«Вечно она со своей проницательностью. Вот хотел же рассказать, так нет, не дала. Никакой чуткости. Старая и все».
Дома
На столе, рядом с голубым конвертом, я увидел письмо.
«Бабушка и внук, — было написано рукой мамы, — сегодня мы уже купили билеты. Соскучились по вас так, что сил нет. Только и делаем что задаем друг другу вопросы: «Как они там? Что с ними?..» Оленька и Наташка забыли все обиды. Называют тебя «хороший», «ласковый», «братик». Торопят нас домой. Так что ждите, скоро будем с вами… Вот пишу вам это и чуть не плачу — так соскучилась.
Дальше папа:
«Учти, Владимир, приеду уже совсем скоро. Готовь дневник. И не вздумай «выводить» двойки: обнаружу. А дальше — сам знаешь… Мама, вы за ним проследите. Целую.
Вот так родной папочка. Мама так хорошо написала: «хороший, ласковый, братик». А тут — «учти… дневник… проследите…». Когда я вырасту и у меня будет сын, я с ним никогда не буду разговаривать грубо.
Вот бы нам поменяться с тобой, хотя бы на недельку или на месяц.
Ты пришел из школы, и в твоем дневнике кишат двойки. Я беру дневник, листаю страницы и, видя эти самые кишащие двойки, не обращаю на них никакого внимания.
После этого мы оба смеемся, а у тебя, у моего сына, по щекам слезы текут, слезы любви и радости.
Или другой вариант: ты в школьном буфете расколотил стекло. Боролся, не заметил, толкнул и — вдребезги. Приходишь домой, долго не решаешься сказать об этом — а потом рассказываешь и смотришь на меня — «что делать?» А я глажу тебя по голове и говорю: «Молодец, что признался. Только так поступают смелые, а главное, честные люди. Вот деньги, отнеси в школу и заплати за разбитое стекло. И в будущем будь осторожнее, потому что с каждой разбитой витриной наше государство становится беднее…»
И все! И не нужно вытаскивать из брюк ремень.
— Бабушка, а скоро они приедут?
— Дня через два. А то и раньше. Соскучился?
— Ага. Без девчонок скучно. Не пищит никто, не плачет. Тетрадки целые. Может, дневник мой порвали бы…
— Вот я и говорю, что не дом без них, а церковь.
Я уплетаю картофельные оладьи и посматриваю на бабушку. Чувствую, что сегодня не расскажу. Потому что ей и так грустно.
Наелся и лег. Несколько минут рассматривал белые пупырышки на потолке и слушал, как бабушка мыла на кухне посуду и пела:
На Варшавском перронном вокзале
Станционный смотритель прошел…
Грустная песня. Я много раз слушал ее и всякий раз, когда бабушка ее пела, мне хотелось плакать. Вспоминались обиды. Какие-то большие грубые люди выстраивались в моем сознании толпой. Каждый шел на меня, пугал или пытался ударить. Будто все, что в мире было плохого, коснулось и меня. А песня продолжалась.
…Офицер бросил Надю и тоже
Поспешил в пассажирский вагон…
Больше всех было жалко девушку Надю. Она стояла на коленях перед офицером и просила не бросать ее.
Но офицер неумолим.
Обидно, когда слышишь о несправедливости, а помочь не можешь. Вот взять бы войти в бабушкину песню и вызвать этого белогвардейца на дуэль. Чтобы раз и навсегда отбить ему охоту издеваться… Или даже в историю, в любой век — куда хочешь!.. Мы бы им с Кешкой тогда показали и за Спартака, и за Жанну д’Арк, и за Коперника! Мы бы этим инквизиторам и прочим рабовладельцам!..
И тут в моей голове кто-то сказал слово «спать»…
Сочинение
Пишет весь класс. Кроме меня. Я смотрю в окно на облысевшие деревья, на мокрый блестящий асфальт, на облепленные глиной и грязью бока самосвалов и думаю о нашей учительнице русского языка Валентине Васильевне.
Раньше я никогда не сомневался в том, что она — самая лучшая учительница в мире. Но разве я мог предположить, что когда-нибудь она даст писать сочинение на тему: «Как я провел вчерашний день?». Не сочинение, а объяснительная записка, из которой всем станет ясно, как и почему класс ушел с урока немецкого языка. Ведь не все же догадаются об этом не писать. А найдутся и такие, кто специально только об этом и напишет. И самое главное — никто не виноват, таково задание. Не выполнил — получи двойку…
Интересно, это она сама придумала или директор подсказал?
Поворачиваюсь к Кеше. Он намахал уже полстраницы. Так увлекся, что даже язык высунул. Будто в данный момент, кроме сочинения, ничего другого для него не существует. То есть, конечно же, это так. И нужно совершенно не знать Кешу, чтобы не понимать, насколько это увлеченный человек.
Читаю:
«Как только проснулся, выглянул в окно.
Вижу, идет шпион. Сигару курит. Э, думаю, меня не проведешь — это у тебя не сигара, а фотоаппарат. Сейчас я тебя словлю и — в милицию».
— Зачем ты врешь? — шепчу.
— Не приставай. Пишу, как утром шпиона поймал. И ты пиши. День большой, можно роман написать.
Смотрю на Таньку Ворохову. Одной рукой пишет, а другой, двумя пальчиками, себя за шею трогает. Она всегда делает так, когда думает. Интересно, что она пишет?
— Володя, почему ты не работаешь?
— Я, Валентина Васильевна, обдумываю, с чего начать.
Начинай и учись думать на бумаге.
И я начал:
«Вчера утром позавтракал и пошел в школу. До гастронома шел вместе с бабушкой. Она тороп