— В полседьмого.
— А теперь половина третьего. Иди пока домой.
Она ничего не поняла. Смотрела заплаканными глазами.
Кеша взял ее за руку, и мы стали подниматься. На втором этаже он сказал:
— Из дома ни шагу. Какие у тебя книжки были? «Математика» была?
— Была. И «Родная речь». Ручка и четыре тетради.
— Все?
— И стерка чернильная.
Когда она закрыла дверь, Кеша спросил:
— У тебя деньги есть?
— Копеек тридцать.
— Давай.
Дома у Кеши была мама и соседка Варвара Андреевна. Увидев нас, Кешина мама спросила:
— Вы деда не видали?
— Видали, — сказал Кеша. — Иди забери его, а то прямо на тротуаре у него сердце остановится.
Мы с Кешей вошли в его комнату. Кеша — к телефону. Пока набирал номер, я слышал, как его мама говорила соседке:
— Совсем наш Захар на ладан дышит. Надо в месткоме путевку ему попросить, может, в санаторий отправлю…
Стукнула дверь, и они ушли. А Кеша в это время:
— Витя? Привет! Деньги есть? Рубль? Неси сюда… тут объясню. И к Борьке зайди. Пусть и он тащит, сколько есть. А по дороге — к Таньке Вороховой. Понимаешь — беда… Так, есть один. Теперь другому.
Кеша положил трубку и тут же раздался звонок.
— Алло?..
Он быстро повернулся ко мне, закрыл микрофон и прошептал: «Серафима…»
— Да, это я. Не, нету. Скоро придет… Хорошо, Серафима Григорьевна, передам. А если ее не будет, то деду…
Он положил трубку и сказал:
— Проскочили полустанок, едем дальше.
— Кеша, пока ты будешь звонить, я домой сбегаю.
— К Воробьеву заскочи. По двадцать пончиков на день покупает…
Почему ж не дать
— Добро пожаловать, Вовочка, — сказала бабушка, открывая дверь и пропуская меня вперед. — Сегодня ты позднее обычного.
— Дай скорей чего-нибудь перекусить, из школы не звонили?
— А про что должны звонить?
— Всегда ты что-нибудь подозреваешь!
— Да что ты, милый? Я только хотела спросить, как дела в школе, как отметки, что нового?
«Из школы пока не звонили».
— Ничего дела, — сказал я. — Даже чуть пятерку не поставили. Ответь я на последний вопрос, и пятерка была бы обеспечена. А так «три»… Да, бабушка, у нас сегодня педсовет, вместе с родителями. Ты пойдешь?
— Что ж ты раньше-то молчал?
— Бабушка, мне нужны деньги.
— Мой руки и садись обедать.
Я вымыл руки и сел к столу с умным лицом. Обедать с умным лицом меня приучил папа.
Сам он всегда обедает с умным лицом. Он никогда за столом не меняет выражения лица. Даже если суп очень горячий, то все равно он сидит с умным лицом — ждет, когда остынет… Да и вообще, мой папа умный. Так говорят о нем все. Они говорят «умный специалист». А мне они говорят: «Вот хороший пример для тебя, постарайся, когда вырастешь, стать похожим на отца».
А я и без них знаю, что отец мой умный, но, по-моему, не очень интересный. То есть, может быть, там, среди взрослых, он и умный и интересный. Но что касается меня, так я считаю, что дед Захар куда интереснее.
Я сидел за столом и ел сырники с компотом. Бабушка что-то делала на кухне. И тут зазвонил телефон — будто сразу сто пчел ужалили меня.
Я вылетел в прихожую, но бабушка успела раньше.
— Дай, это мне! — закричал я. Но она уже сказала: «Да?»
Я медленно вернулся к столу, и у меня пропала охота есть.
— Ну, Вовочка, дружок, почему же ты вчера ушел с урока немецкого языка? — спросила бабушка. Она притворно улыбается и так же притворно щурит глаза. Будто ее только что обрадовали или поблагодарили за хорошее воспитание внука.
Она сложила руки на груди и смотрела на меня. Ждала, что я начну отпираться, говорить, что вовсе это неправда, что учительница ошиблась. И что на самом деле я не уходил ни с какого урока, а просто учительница забыла, кто ушел, и назвала мою фамилию.
Но вместо этого дурацкого приема я встал и сказал:
— Бабушка, сначала перестань притворно улыбаться. Будто не я убежал с урока, а ты. И не волнуйся. Так получилось. Зато знаешь, как теперь обо всем думается! Я еще никогда так хорошо не думал… Вот сама посуди.
Бабушка слушала меня, и на лице ее была прежняя улыбка. Но я знал, что эта улыбка скоро исчезнет, а бабушка станет совсем другой — ворчливой, не моей, а чужой.
Когда разговор заходил о моем поведении, бабушка становилась неузнаваемой. Она много говорила, то и дело морщила и без того морщинистый лоб, а голос ее становился звонким, как у девчонки. Она старилась прямо на глазах. И мне в эти минуты совсем не хотелось шутить, я делался глупым и серьезным.
— А сегодня мы с Кешкой решили, что отныне все свои дурные проступки будем исправлять чем-нибудь хорошим. Логично?
— И что же вы делали, сбежав с урока? — спросила бабушка, пропустив мимо ушей наше с Кешкой начинание.
— Ничего не делали. Играли в парке в футбол.
— А нужно ли было из-за футбола убегать с урока? Для этого есть другое время.
Я прервал бабушку:
— А еще одной девочке подбили мячом нос. И вот тогда я и сам пожалел, что все это случилось.
Бабушка присела на краешек стула. Потрогала мои волосы, потянула легонько за ухо и стала говорить.
— Чего вам не хватает?.. Мы вас и кормим, и одеваем, и деньги даем, чтобы не хуже, чем у других людей. А вы с урока бегаете, носы друг другу бьете. Да если бы мне на твое место, знаешь, как бы я училась!
— Так же, — буркнул я. Но мне стало жаль бабушку. Любую неприятность, случавшуюся со мной, она воспринимала, как ужасную трагедию. Все ей казалось, что я теперь окончательно пропал и уже никогда не смогу стать хорошим, а навсегда останусь только плохим и никчемным, как она говорила, человеком.
— Ладно, я больше не буду, — сказал я. — Обещаю. Ничего в этом страшного нет. Ну, ушли с урока, ну, больше не уйдем. Ну, подбили нос хорошей девочке, ну, больше не разобьем… Зато все сразу поняли, что она непросто хорошая вообще, а она… все время хорошая… Другая бы нюни распустила, пищать начала, а она — ни звука. Представляешь, какой пример?!. Дай денег, мне уже надо идти, а то они там соберут без меня.
Бабушка медленно встала со стула. Достала из шкатулки старый кошелек и высыпала на ладонь деньги. Ее руки бережно удерживали мелочь, и вся она внимательно рассматривала монетки.
— И по скольку же вы собираете?
— Ой, да кто сколько даст, — сказал я. Но испугавшись, что бабушка даст мало, добавил: — Чем больше, тем лучше. Это ведь такое дело, добровольное. Можно и совсем не давать.
— Ну, почему же не дать, если есть, — сказала бабушка, словно уже кто-то обвинил в том, что она не дала.
Положила на стол металлический рубль, пододвинула ко мне. Пересчитала в руке мелочь, положила рядом.
Я ждал, не торопясь, чтобы <дефект скана ввиду дефекта печатного издания>
Воробей, кошка и собака
Дверь открыла его сестра.
— Воробей дома?
— Дома. Кошку пугает. Надоели вы, как черти.
Я вошел в комнату. Воробьев сидел на полу. Рядом с ним — белая плюшевая собака. Напротив, в углу — испуганная серая кошка. От ошейника собаки к руке Воробья тянулся желтый шланг.
Воробей сжимал какую-то грушу на конце шланга, и плюшевая собака дергалась и подвигалась вперед, к кошке.
Бедная кошка! Она отступила в самый угол, встала на задние лапы, а передние подняла так, словно хотела показать, что она вовсе никакая не кошка, а боксер самого высокого разряда.
— Животных мучаешь?
— Не зуди, — сказал Воробей. — Зачем пришел? — спросил он, продолжая пугать кошку.
— За деньгами.
— Что-о?
— Постой, Воробей. Не торопись рыть окопы и делать вид, что не дашь. Дело серьезное… Ты Кешку знаешь?
— Кешку?
— Ну да.
— Тебя что, трактор по дороге задел?
— Погоди, Воробей… Ты Кешку знаешь или нет?
— Ну, знаю. Дальше?
— А Настеньку, соседку его, знаешь?
— Не хватало заботы. Девчонка. И вообще, что ты из меня жилы тянешь? Я тебе что-нибудь плохое сделал?
— Какие-то придурки бросили ее портфель в Неву.
— Портфели не тонут, — сказал Воробей. — Я свой старый специально хотел утопить, так он плавает, как дурак, крутится на одном месте, а тонуть не тонет.
— У выдающегося человека и вещи всегда выдающиеся. А вот у нее утонул. Кеша говорит, ее мать лупит за все так, что ужас. Ну, так что? Не дашь?
— Не дам.
— Ну и пошел ты… Без тебя обойдемся.
И я направился к двери.
— Ты это… постой, — сказал Воробей. — Уж и пошутить нельзя. Я ему в шутку, а он меня пнул и пошел…
Он полез в карман, достал полтинник и подал мне.
— Ты бы видел ее. Вся в слезах, даже платье мокрое, — сказал я, опуская полтинник в карман.
— Стой, вымогатель. Ну, держи еще один, — сказал Воробей и протянул еще один полтинник.
— Может, со мной пойдешь?
— Нет. Нужно отца дождаться. Ты на педсовет идешь?
— Не пошел бы, да надо, — сказал я и открыл дверь.
Портфель
Я спустился на улицу и побежал специально мимо гастронома, чтобы посмотреть, там Захар или нет? Если там, попрошу и у него денег.
Но Захара на улице не было. Только крановщик копался в моторе — видно, не мог завести.
— Скажите, пожалуйста, вы тут дедушку Захара не видели?
— Захара Сергеича? Конечно! Вместе работали, — сказал крановщик и вытер о карман большой палец.
Я вернулся к Кешке. Позвонил. И снова открыла его мама.
— У вас что, классное собрание на дому? — спросила она.
А я подумал, что она уже все знает, и ляпнул:
— Нет, педсовет. В семь часов.
Кешина мама засмеялась. Я — мимо нее, и в Кешину комнату. А здесь уже человек пять. И Танька Ворохова! Я как увидел ее, даже растерялся.
— Ну, покажи, — сказал Кеша. — Принес?
Я выложил деньги на стол.
— Два двадцать семь!
— К Воробьеву заходил?
— Да. Полтинники его.
— Молодец Воробей! Итого, восемь сорок три. Хватит?
— Если не хватит, я добавлю, — сказала Танька. — Мама даст, я ей все объясню.