Мы вышли на лестницу. Спустились на второй этаж. Кеша позвонил еще раз. Никто не открыл. Мы побежали на улицу во двор. Настеньки и там не было. Искали повсюду: на улице, в соседних парадных, даже на угол бегали.
— Просили же, просили — не уходи, будь дома. Ну что за дура! Ушла и все, — быстро говорил Кеша и смотрел на Таньку.
— А она и не нужна, — будто оправдываясь, сказала Танька. — Купим без нее.
Мы всей кучей двинулись к магазину школьных принадлежностей. По дороге мне хотелось, чтобы кто-нибудь заговорил о педсовете — нужно же было вырабатывать программу, что говорить. Но как назло, говорили о чем угодно, только не об этом. А самому начать такой разговор я не решился. Во-первых, подумали бы, что я боюсь, а во-вторых, как-то стыдно вырабатывать программу, когда ты неправ.
Посмотрел на Таньку. Она тронула нос платочком и спросила:
— Синяк, да?
Что я мог сказать? Конечно, синяк. И тут же сказал:
— Знаю одного пацана, так он каждое утро специально носом в стену бьет — вместо зарядки. Чтобы воспитать нос. Это он в боксеры себя готовит.
Танька сказала «глупо», улыбнулась и покачала головой. И еще сказала:
— Завтра мне в драмкружок, что я скажу?
— Скажи там, что будешь играть Бабу-Ягу, — предложил Кеша.
В магазине, куда мы пришли, не было школьных портфелей. Только желтые, и такие громадные, что и взрослому не унести.
Пришли в Гостиный двор. Здесь были разные портфели.
— Этот вроде похож. Кажется, такой у нее был, — сказал Кеша. — Берем?
— Берем!
— Скажите, пожалуйста, сколько стоит такой портфель? — спросила Танька у продавца.
— Три семьдесят.
Мы забрали портфель и пошли в Дом книги. К нашей радости, там было все, что нужно. И «Родная речь», и «Математика», и тетради. Потом мы еще купили авторучку и несколько резинок — чернильных и карандашных.
— Теперь по домам, — сказала Танька. — А в семь… Ох, что-то будет, мальчишки, — она опять потрогала свой нос. — А знаете что? Давайте еще до педсовета извинимся перед немкой? Все-таки мы обидели ее, правда ведь? А?
— Можно.
— А по-моему, она этого не заслуживает, — сказал я.
— На месте решим, — сказал Кеша. — А вообще, тебе, как пострадавшей, ничего не будет. А вот нам с Вовой как всыплют — будь здоров!
И хотя от Кешиных слов у меня защемило в груди, я спокойно так сказал:
— Посмотрим. Там тоже люди…
И что за народ
Дверь нам открыла Настенька. Мы даже растерялись. Это была вроде и прежняя Настенька, но совсем другая: радостная.
И Кеша, не понимая, чему она рада, голосом взрослого человека сказал:
— Вот тебе портфель, кроха. Не нужно плакать. Улыбайся и думай о том, что жизнь прекрасна, — Он с деловым видом раскрыл портфель, чтобы показать покупки.
— Ой, а у меня уже все есть, — сказала Настенька.
— Что у тебя есть?
— Все есть. Портфель, и книжки, и тетради.
— Так… — сказал Кеша. — Где взяла?
— …Не велел он говорить.
— Вот те и раз, — сказал я.
— Я пообещала, что не скажу.
— Ладно, — сказал я. — Не говори. Но, может быть, ты покажешь нам свой портфель?
Настенька повела нас в комнату и показала черный портфель с белым замком.
— Три семьдесят? — спросил Кеша.
— Три семьдесят, — радостно повторила Настенька и погладила маленькой ладошкой черную шершавую кожу. — Ладно, скажу: мне его дед Захар купил. Я на улицу вышла, опять заплакала. А он подошел и повел меня покупать.
— Ну, дед! — сказал Кеша. — И здесь успел.
Наши приехали
Дед Захар сидел на кухне и ел суп.
— Ну, как дела, дед? — таинственным голосом спросил Кеша. — Как погодка?
Захар отложил ложку, вытер бороду и кивнул.
— Все. Кончили. Двадцать два тополя.
— А у меня в школе неприятности, — вздохнул Кеша. — Сегодня педсовет, промотали немецкий. И, между прочим, твой внук виноват больше других — это он всех подговорил… Ты, случаем, не зайдешь? Раньше ты к этому терпимо относился.
— Я никогда к твоим выходкам терпимо не относился, — сказал Захар. — Я вот смотрю, что мне в свое детство из твоего и вставлять будет нечего.
— Конечно. И не будет. Если портфели раньше нас девчонкам покупать. Ты скажи, как это получилось?
Захар хотел ответить, но вдруг закрыл глаза, и рука его медленно поднялась на грудь, где сердце.
— Деда, плохо тебе? Плохо?..
— Валидол, — прошептал Захар.
Кеша бросился в комнату, а я налил в чашку воды, поставил рядом, вскочил на подоконник, открыл форточку.
— Деда, выпей. Скорей!
Захар открыл глаза. Дрожащей рукой взял из коричневой бутылочки таблетку и сунул в рот. Подождав, тихо сказал:
— Ничего. Я еще на следующий год марафон «Пушкин — Ленинград» побегу…
Мы с Кешей вышли на лестницу.
— Боюсь я за деда, — сказал Кеша.
— И я боюсь, — сказал я, думая о Кешином Захаре, о своей бабушке и о том, что мне тринадцать лет, а ей уже шестьдесят пять, и о том, что сегодня педсовет, и о том, что с каждым днем моя жизнь делается все сложнее.
На улице начинало темнеть, но, подойдя к своему дому, я увидел, как из такси выходят мои родители и сестры. Папа уже заметил меня и, улыбаясь, развел руки в стороны. И, чуть не заревев от радости, я бросился к нему на шею…