— Есть, — кивнул Юзик. — С прошлого раза остались.
— Много не бери, — посмотрел на меня главный. — Ты с нами?
— В институт надо, — вздохнул я. — Пока что я там работаю.
— Иди, — разрешил Тисловец. — Отметим, когда Загорский заявление подпишет. С Короткевичем уже встречался?
— Нет.
— С ним тоже пока не надо. Согласуем ведущего передачи, тогда и встретишься. Говорят, в последнее время он много пьет.
«Неужели больше, чем сотрудники литр-драмы?» — подумал я.
— Каждый пьет столько, сколько позволяет здоровье, — окинул меня внимательным взглядом Валентин Николаевич.
Кажется, мое здоровье его не впечатлило. У него самого оно было богатырское.
9
К моему заявлению об увольнении по собственному желанию коллеги отнеслись по-разному.
Заведующий сектором, Василий Николаевич, подписал, ни о чем не спрашивая. Вероятно, он видел мой рассказ в «Маладосці».
А вот Григорий Николаевич Степун спросил.
— Сбегаешь? — поймал он меня за руку в коридоре. — И куда вы все рветесь?
— Не куда, а за чем, — ответил я. — Жар-птицу ищем.
— У нас в институте хорошие жар-птицы, — отпустил мою руку Степун. — Взять хотя бы Лиду.
Оказывается, у нас все обо всем знают. А ты ходишь задрав голову. Не все так просто, как говорит один твой знакомый.
— Нет, рассказ у тебя хороший, — сказал Григорий Николаевич. — Но ведь и нам языковеды нужны. Кому я передам свою хоругвь?
— Валере Дубко. Прекрасный языковед, лучше меня в сто раз.
— Дубко тоже не в ту сторону смотрит, — махнул рукой Степун. — Писатели, конечно, у нас лучше живут. Но глянь на своего шефа — должность, зарплата, квартира в новом доме. Ты был в ней?
— Был, — кивнул я, — помогал вещи перевозить. У него среди книг много ценностей нашлось.
Ценностями мы с Валерой называли плоские бутылочки коньяка, которые Василий Николаевич прятал среди книг. Почти все они были нераспечатанные. Но говорить о них Григорию Николаевичу не стоило.
— Настоящие ценности были в библиотеке Закревского, — по-своему понял меня Степун. — Там одних словарей под тысячу. Жалко, преждевременно умер. Но тот, кто ищет праязык, долго не живет.
Мы с Валерой разбирали библиотеку Закревского, когда тот умер в психиатрической больнице. Почти вся она состояла из раритетов. Умер Закревский лет в пятьдесят, не больше. Мне до этого возраста еще жить и жить.
— Живи себе, — согласился Григорий Николаевич. — Жалко только, что не на моих глазах. Я на тебя надеялся.
Мне стало неловко. Я уже знал, что один из самых больших моих грехов — не соответствовать надеждам близких людей.
— Чтобы хорошо писать, надо работать не меньше, чем языковеду, — строго посмотрел на меня Степун. — Знаешь об этом?
— Знаю, — сказал я.
Девушки из моего сектора приняли новость спокойно.
— Жалко, что ты недолго побыл с нами, — сказала Зина. — Если бы не Лида, я, может, тоже…
Она кокетливо поправила рукой прическу.
— Ох-ох! — фыркнула Валентина. — Давно тебя муж не гонял с ремнем в руках.
— На прошлой неделе, — стыдливо опустила глаза Зина. — Только не он меня, а я его. А Сашеньку я так сжала бы в объятиях, что он бы и не вякнул.
— Задушила бы? — спросил я.
— Нет, ты у меня обмер бы от наслаждения. Лидка, что молчишь?
— Правильно делает, что увольняется, — оторвалась от карточек Лида. — Нормальному человеку в нашем институте делать нечего.
— У нас полно нормальных, — возразила Лариса. — Викентий из фонетической лаборатории в командировку за границу собирается.
— Куда? — напряглись девушки.
— В Западную Германию.
В мемориальном кабинете стало тихо. Западная Германия была сильным аргументом. Неопровержимым.
Якуб Колас на портрете по-свойски подмигнул мне.
«Кому в Немеччину, а кому на телевидение, — сказал он. — Лично я с телевидением дела не имел, но ведь кому-то надо его вперед двигать. О ком из писателей будешь им рассказывать?» — Он кивнул на девчат.
«О Короткевиче, — ответил я. — Его “Колосья” чем-то ваши “Росстани” напоминают».
Колас скептически пошевелил губами. Нынешних белорусских писателей он ставил не очень высоко. Собственно, как и предыдущих.
«Не забывай обо мне, — свел он брови на челе. — Заходи как-нибудь. На Люсинском озере давно был?»
«Давно, — вздохнул я. — Хочу в него забросить удочку. Что у вас там клюет?»
«Плотва, окуньки, щуки шныряют. Но я не рыбачил ни разу. Учителям не до удочек».
«Как и писателям, — согласился я. — За клюквой на болото ходили?»
«Нет, — покивал классик. — К молодым учительницам захаживал, а за клюквой нет. Деревенские бабы ходили».
«Бывайте, дядька Якуб, — склонил я голову перед портретом. — Под вашим приглядом, может, и в люди выйду».
«Выйдешь, — усмехнулся классик. — Куда ты денешься?»
Он был настоящий белорус, с юмором.
Для Валеры Дубко мое увольнение было событием микроскопического масштаба. Оно не шло ни в какое сравнение с проявителем, который он изобрел.
— Вытягивает даже ночные снимки, — похвастался Валера.
— А подводные? — спросил я.
— Надо попробовать, — с уважением посмотрел на меня Валера. — Куда ты, говоришь, переходишь?
— На телевидение.
— Ну-ну, — хмыкнул Валера. — У них там, правда, техника слабовата, надо немецкую брать.
— Где же ее возьмешь?
— В Германии, — удивился он. — Цейссовская аппаратура самая лучшая.
Валера в аппаратуре разбирался с младенчества. Откуда это у западноукраинского парня?
— Из книг, — усмехнулся Валера. — Обо всем можно прочитать. А придет время, всемирную информационную сеть наладят. Но это не для таких, как ты. На телевидении чем будешь заниматься?
— Литературой, — пожал я плечами. — Может, фольклорную передачу удастся пробить. Мы же с тобой фольклористы.
— Были, — сказал Валера. — Фольклор останется в разделе мифов.
— А пословицы?
За фольклор мне стало обидно.
— И пословицы, — пошевелил усами Валера. — Как твоя редакция называется?
— Литр-драма, — усмехнулся я. — Редакция литературно-драматических программ.
Часть третья
Живой эфир
1
В телевизионной рутине, которую правильнее было бы назвать бардаком, я утонул, что называется, с головкой.
Литературно-драматическая редакция состояла из двух отделов — литературы и театрально-изобразительного искусства. Первый возглавлял Шарпила, второй Ванкарем Корнилович. Они и внешне были разные. У Шарпилы поэтическая грива на голове, неаккуратно выбритое лицо, под пиджаком вышитая рубашка. У Корниловича костюм с иголочки, модный галстук, туфли с острыми носами. Его и звали Ванкарем Валерьянович, такое имя мне не встречалось ни в жизни, ни в литературе.
— А ты зови его просто Рем, — махнул рукой Володя Колотков, главный режиссер. — Он только с виду эстет. В преферанс никто лучше его не играет.
Выяснилось, что, кроме редакторов, в редакции еще есть режиссеры, ассистенты режиссеров и помощники. Количественно их было втрое больше, чем нас. Режиссеры люди немолодые, мужчин и женщин приблизительно поровну. А вот ассистентки и помощницы были сплошь молодые девушки, и почти все симпатичные. При встрече со мной они подчеркнуто отводили глаза, что только усиливало мою тревогу.
— Не переживай, — сказал Юзик Кривко. — Половина из них замужем, а из второй половины выберешь себе подходящую. На мой вкус, самые красивые девчата из детской редакции.
— В музыкальной, — не согласился с ним Леня Барановский, проходивший мимо нас. — И в молодежной ничего. Страшные в общественно-политической редакции.
— Хлопец сам во всем разберется, — посмотрел на меня Юзик. — Пойдем к главному, надо определиться, чем будешь заниматься.
— Ну, какое направление выбрал? — спросил Тисловец, ковыряясь в куче бумаг на столе. — Куда этот приказ делся? Юзик, ты не брал?
— Нет, — сказал Юзик.
— Ладно, позже сам найдется, — отодвинулся вместе со стулом от стола Валентин Николаевич. — Поэзию у нас Микола ведет, творческими вечерами Юзик занимается… Какая у тебя специализация?
— Он прозаик, — сказал Юзик.
— Фольклорные передачи никто не ведет? — спросил я.
— Какие?! — вытаращились на меня главный с Юзиком.
— Поэзия слова народного, — смутился я. — У нас богатое народное творчество.
— А что? — почесал затылок Тисловец. — Неплохая мысль.
— И готовое название передачи: «Поэзия слова народного», — поддержал его Юзик.
— Пиши сценарий, — кивнул главный. — Кого из фольклористов возьмешь ведущим? Директора Института фольклора?
— Он называется Институт этнографии и фольклора, — сказал Юзик.
На самом деле институт назывался Институтом искусствоведения, этнографии и фольклора, однако я не стал поправлять Юзика. Директор этого института, как мне казалось, не подходил на роль ведущего.
— Пусть сам ведет, — сказал Юзик. — Это даже оригинально: молодой, с длинными волосами, в кожаном пиджаке. Модные очки на носу. Где ты такой пиджак взял?
— Из Венгрии привезли, — смутился я.
— Видишь, у него и пиджак, какого ни у кого из нас нет, — повернулся к главному Юзик. — Готовый ведущий фольклорной передачи.
— Давай, — кивнул Тисловец. — А вот и приказ нашелся, на самом верху лежал.
Он взял в руки лист бумаги, давая нам понять, что мы свободны.
— Видишь, все само решилось, — сказал в коридоре Юзик. — И девушка сама найдется.
«Мне только девушки не хватает, — подумал я. — Как их ведут, эти передачи?»
— Подскажут, — засмеялся Юзик. — Именно для этого должность режиссера и придумали.
Как и говорил Гайворон, меня поселили в общежитии телевидения. На самом деле это было общежитие велозавода, телевизионщики занимали в девятиэтажном здании нижние четыре этажа. И жили мы по два человека в комнате, а не по четыре. Во всяком случае, это касалось творческих работников.
Я подселился к Жене Микушкину, ассистенту режиссера детских программ. Это был видный парень с ухоженной прической, бородка тоже аккуратно подстрижена.