— Я здесь редко бываю, — сказал Женя при знакомстве. — Так что чувствуй себя хозяином.
«А где ночуешь?» — подумал я.
— Есть места, — усмехнулся Женя. — В командировки часто езжу. Можешь приводить кого хочешь.
— А бабки на вахте?
— Они наших не проверяют. Показываешь удостоверение и проходишь. Но мы и не похожи на велозаводских.
Чувствовалось, парень знал себе цену.
— На нашем этаже живут одни ребята? — спросил я.
— Почему? — удивился Женя. — В соседнем отсеке девушки с радио. Телевизионщицы этажом выше.
— В гости к ним ходишь?
— Времени нет, — махнул рукой Женя.
Интересно, чем он так занят? Парню двадцать с небольшим, самое время ходить в гости.
Женя еще раз усмехнулся и исчез за дверью.
И я начал обживаться в общежитии телевидения.
2
Главной моей заботой была все же передача о Короткевиче.
Юзик позвонил в Брест Колоновичу, и тот согласился провести передачу.
— Спрашивал, что это за автор — Алесь Кожедуб, — усмехнулся Кривко.
— Сказали? — тоже усмехнулся я.
— Да он, видимо, читал тебя в «Маладосці». Мы ему заплатим, и он успокоится.
Я уже знал, что телевизионные гонорары имеют такую же притягательную силу, как и литература, если не больше. Но мне все равно стало обидно.
— Могу ему свой гонорар отдать, — сказал я.
— Не надо, — положил мне руку на плечо Юзик. — Все будет хорошо. Ты уже позвонил Короткевичу?
— Нет.
— Вот и звони.
Владимир Семенович новости о передаче про себя на телевидении не удивился, но и не обрадовался.
— Роман заканчиваю, не до передач, — сказал он. — Но раз уж решили, делайте. Кто ведущий?
— Колонович из Бреста.
— Серьезный критик. Скажи, чтоб не сильно меня ругал. Ты с телевидения?
— Редактор.
Мне не хотелось говорить, что я младший редактор.
— Ну и хорошо. Что от меня надо?
— Сделать синхрон на кинокамеру и дать несколько старопечатных книг для подсъемки. Таких, как у вас, ни у кого нет.
Мне было приятно вставлять эти телевизионные термины — «синхрон», «подсъемка». О них на днях упомянул Корнилович, и я запомнил. Жалко, нельзя использовать в передаче «бобслей» — нарезку мгновенных кадров. По отношению к Короткевичу это могли быть фигуры рыцарей, татарских конников и наших воинов. Однако эту идею зарубил главный редактор.
— Еще не пришло время для рыцарей, — сказал он.
Я отступился.
Режиссером передачи был Володя Колотков, и это очень хорошо. Во-первых, главному режиссеру редакции выделяют киноленты сколько он захочет и дают лучшее время для монтажа. А во-вторых, ассистенткой у него была Людмила Крук, с моей точки зрения, самая симпатичная из ассистенток редакции.
— Ты лучше на помрежек смотри, — сказала она, поймав мой заинтересованный взгляд.
— Зачем? — удивился я.
— Они моложе нас.
— Кого это — вас?
— Ассистенток. Мы уже институт закончили, а они сразу после школы сюда.
Это было не совсем так, некоторые из помощниц режиссера были уже взрослые женщины. Но я решил не зацикливаться на возрасте. Пока что нужно было занять свое место в редакции.
— А тебя никто не тронет, — махнула рукой Людмила. — Это нам не дают спокойно работать.
— Почему?
— Ты на белорусском говоришь. В нашей редакции это главное.
Я уже заметил, что в литр-драме редакторы отдела литературы говорили на белорусском языке, а театрального — на русском. Причем и те и другие делали это из принципа. Что же касается режиссерского цеха, то в нем на мове говорил один Эдуард Самогуд, и тоже из принципа.
— А ты? — спросил я.
— Что — я? — вопросом на вопрос ответила Людмила.
— Какой язык предпочитаешь?
— Мы все городские, — показала мне язык Людмила. — В нашей семье, например, говорят только по-русски.
— Ты откуда?
— Из Витебска.
— Потомственная интеллигентка?
— Ну, не совсем… — смутилась Людмила. — Отец в обкоме работает.
— Обкомовские только один язык знают, — кивнул я. — Хотя твой отец, наверно, родом из села.
— Откуда ты знаешь?
— По твоей фигуре. Наша девушка.
У Людмилы были тонкая талия, широкие бедра и упругий бюст. Смотреть на нее одно удовольствие.
— А ты смотри, да не заглядывайся, — сказала Людмила. — В нашем обкомовском доме на третьем этаже живет Крук, на втором Стук, на первом Грук. Нормальные витебские фамилии.
Я понял, что с Людмилой можно сварить хорошую кашу, но чуть позже.
— Главное, не опоздай, — усмехнулась она.
Людмила выгнула крутое бедро, и я предпочел за лучшее покинуть режиссерскую комнату.
— Хорошая дивчина, — подмигнул мне Юзик, с которым я столкнулся в коридоре.
— Чересчур, — покрутил я головой. — Отец в обкоме работает.
— А у них тут у всех отцы. Не зевай, лови момент.
— Алесь! — послышалось из кабинета главного редактора. — Зайди на минутку.
В кабинете, кроме Тисловца, находились Шарпила и Корнилович.
— Привыкаешь? — спросил Тисловец.
— Помаленьку, — пробормотал я.
— С коллективом уже обмыл это дело?
— Какое? — удивился я.
— Присоединение к телевизионной братии. Хлопцы, вы как?
— Я пас, — сказал Шарпила. — В издательстве книга идет, надо с редактором встретиться.
«А у меня еще нигде ничего не идет, — позавидовал я. — Посидеть бы с Жаруком над книгой».
— Пока с нами посидишь, — строго взглянул на меня Тисловец. — Посоветуйся с Юзиком, что брать и сколько. Рем, ты с нами?
— С вами, — кивнул Рем. — Сегодня у меня более-менее спокойный день.
«А в литр-драме по-другому нельзя, — мелькнуло в моей голове. — Попал в вороны — кричи как оны».
3
Как и говорили мои старшие товарищи, критик Колонович сразу взял передачу о Короткевиче в свои руки.
Он решительно почеркал мой сценарий, не только переписав текст своего выступления, но и поменяв местами цитаты из произведений. Не тронул он одних артистов, читавших тексты за кадром.
— А они все заслуженные, — подмигнул мне Колотков. — Здесь не поменяешь того на этого.
— А в синхроне кто будет задавать вопросы? — спросил я.
— Короткевичу никто не нужен, — ответил Володя. — Один будет в кадре.
— Сколько минут?
— Ограничивать не будем. Если что, сократим при монтаже. Договаривайся, когда поедем к нему.
— Домой?
— Конечно! — удивился Колотков. — Не в студию же его тащить. В своем доме человек себя свободнее чувствует.
Я договорился с Короткевичем на четверг.
— Сколько вас будет? — спросил Владимир Семенович.
— Режиссер, кинооператор, звукорежиссер, два осветителя, — стал перечислять я.
— И ты?
— Само собой. Без автора нельзя.
— А Колонович?
— Он в Бресте, приедет уже на запись всей передачи.
— Ну, ладно, — вздохнул Владимир Семенович. — Можно было бы и без передачи обойтись.
— Уже стоит в программе.
— Писатель должен писать, а не вещать в ящике. Пусть критики выступают.
В принципе я был согласен с ним. Но ведь и передачу делать надо.
— Приезжайте в середине дня, — подвел черту Короткевич.
В квартиру на Карла Маркса мы приехали, как и договаривались, в полдень.
Писатель был в свежей рубашке под свитером, лицо аккуратно выбрито. Я обратил внимание на набрякшие мешки под глазами. «Много работает», — подумал я.
— Сижу за столом с утра до вечера, — посмотрел он на меня, — до двадцати страниц в день выгоняю.
Самое большое, что мог выжать из себя я, три страницы в день. Была бы отдельная квартира, может, получилось бы пять. До классика мне было далеко.
— Время пролетает как молния, — вздохнул он. — Не так уж много осталось…
Осветители принялись расставлять в кабинете лампы, звукорежиссер настраивала микрофон, Колотков с оператором выбирали лучший ракурс. Моей обязанностью была подготовка к записи выступающего.
— Ну что там у нас? — навис надо мной Короткевич.
Он был много выше меня, к тому же грузный. Настоящий богатырь.
«Такие и пишут по двадцать страниц в день», — подумал я.
— Расскажите, над чем сейчас работаете, о своих жизненных планах, но главное — в чем задача писателя в наше время, — сказал я. — Это судьба или предназначение?
— Ну ты дал! — засмеялся Короткевич. — Этого тебе никто не скажет, даже Петрусь Бровка. Пиши, пока есть силы, остальное в Божьей воле.
— Володя, что подавать гостям? — вошла в кабинет Валентина, жена Короткевича.
Она работала научным сотрудником в одном из академических институтов, и мы изредка встречались в нашем длинном коридоре. Но здесь, в своей квартире, она меня не узнала.
Короткевич вопросительно взглянул на меня.
— Чай, — сказал я. — Остальное наши хлопцы сами найдут.
Осветители сделали вид, что ничего не слышали. Это была категория телевизионных работников, живущих по своим законам. Во всяком случае, на угощение в доме писателя никто из них не рассчитывал.
— Потом, все это потом, — взял в руки бразды правления Колотков. — Какие книги используем для заставок?
Я с завистью разглядывал старопечатные книги, которые показывали Короткевич с женой. Они оба были непревзойденные знатоки инкунабул, хроник и летописей.
«Повезло человеку с женой, — подумал я. — Такой тебе не найти».
— Найдешь, — повернулся ко мне Короткевич. — Давайте записываться, пока голова свежая. После обеда она уже не все помнит.
Говорил Короткевич хорошо — видимо, не один день готовился к выступлению. На столе под рукой у него лежало несколько исписанных мелким почерком страниц, вырванных из блокнота, но он ни разу в них не заглянул. Цитировал он тоже по памяти. «Себе бы такую», — позавидовал я.
Пафос его речи был в том, что человек должен обязательно знать историю своего народа. И не только знать, но и сверять с ней свою собственную жизнь.
— Ничего в истории не должно быть забыто, — сказал он, в упор глядя в объектив кинокамеры. — И никто. Нам этого не простят.