— Что нужно экономить? — не понял я.
— Студийное время, пленку и еще много чего. Вон поэты — читают стихи живьем, и ничего.
— Их тоже надо бы записывать, — появился в кабинете главного редактора Микола Коваль, ответственный за поэтические передачи. — Как бы чего лишнего не наговорили…
— Так! — стукнул большой ладонью по столу Тисловец. — У тебя никто не спрашивает, записывать поэтов или нет. Мы не о поэтах говорим. У него вон Ластович таких кошелей наплетет — заслушаешься. Это он три бульбинки выдумал?
— Он, — сказал я.
— Вот видишь… Микола, иди в свой кабинет и пиши сценарий. Или что ты там пишешь?
Микола молча вышел.
— У каждого свои тараканы! — пожаловался Тисловец. — Мне шею намыливают, а не вам.
«Такую шею попробуй намыль, — подумал я. — Он сам кому хочешь намылит».
Впрочем, мне нравился процесс намыливания шеи.
— Мне тоже нравится, — кивнул Тисловец. — Слышал такую песню: «Третий бьет в коршень»? Коршень, между прочим, шея.
— Слышал, — сказал я.
— Вот, а они поэтов хотят записывать… Так что там у тебя с Короткевичем?
— Завтра монтаж кинопленки.
— Монтируй, — разрешил главный редактор, — и сразу поставим в программу. Это наше национальное достояние.
Я удивленно посмотрел на него. До сих пор слово «достояние» я от него не слышал.
6
Однако на следующий день Тисловец говорил со мной совсем не про достояние. И не говорил — кричал, стуча кулаком по столу.
— Ты что сказал заместителю председателя?! — уставился он на меня разъяренными глазами.
— Ничего, — пожал я плечами.
Сегодня утром у меня на столе зазвонил телефон, и я взял трубку.
— Кто там? — услышал я громкий голос.
Я еще ни разу не говорил по телефону с заместителем председателя Гостелерадио Чадовым, но сразу догадался, что это он.
— А там кто? — спросил я.
Собеседник на том конце провода выругался и бросил трубку. Мне даже показалось, что моя трубка в руке задымилась.
Через минуту зазвонил телефон в кабинете главного редактора, и Тисловец, сердито глянув на меня, рысцой побежал на Красную улицу. Именно на ней сидело начальство Гостелерадио.
Оттуда он вернулся, мягко говоря, не в настроении.
— Ну, так что ты сказал?!
Рык Тисловца был слышен не только в редакционных комнатах, но, видимо, и в домике Первого съезда РСДРП. А может быть, и на набережной реки Свислочи. Я увидел через окно, что редких прохожих на ней как ветром сдуло.
— Не помню, — сказал я. — Наверно, спросил, кто звонит.
— Пошел вон!
Через час Юзик Кривко завел меня в маленькую комнатку в конце коридора, в которой уборщица держала свои ведра и швабры, и плотно закрыл за собой дверь.
— Валентину Николаевичу объявили выговор, — сказал он. — Из-за тебя!
— При чем здесь он? — снова пожал я плечами. — Выговор надо объявлять мне.
— Да кто ты такой! — тяжело вздохнул Юзик. — Младший редактор. А отвечает за все главный. С начальством надо говорить тактично, и в первую очередь по телефону. Ты где воспитывался? В Новогрудке?
— Сначала в Ганцевичах, позже в Речице и только потом в Новогрудке, — ответил я. — Но там у меня не было начальства. На улице рос.
— В футбол играл?
— В футбол, в чижика, в лапту, — перечислил я. — В Речице рыбу ловил. Однажды язя поймал.
По глазам Юзика я понял, что он мне завидует. Видимо, до сих пор язь ему на крючок не попадался.
— Ну, так что будем делать? — спросил он.
— Монтировать очередную передачу, — сказал я. — Если меня из младших не выгонят, конечно.
— Надо идти в магазин, — укоризненно покивал Юзик. — Знаешь, что брать?
Он достал из кармана штанов мятые рублевки.
— Сколько? — посмотрел я на деньги.
— Две.
«До этого он бегал в магазин, — подумал я. — Теперь, видимо, моя обязанность».
— Ты же младший, — сказал Юзик. — У нас как в армии: бежит тот, кто младше по званию. А на Валентина не обижайся, он тебя защитил.
Я взял деньги и пошел в магазин.
— Куда? — спросила ассистентка Людмила, которая тоже выходила из редакции.
— Под шпиль.
— Присоединяешься к начальству? — усмехнулась она. — Смотри, они вдвое тебя тяжелее.
— При чем здесь вес?
— Выпить могут вдвое больше. Или ты и в этом деле талант?
— Пью как все, — вздохнул я. — Сегодня особый случай.
— Послал куда подальше заместителя? — пренебрежительно махнула рукой Людмила. — И правильно сделал, он того стоит.
— Ты же дочка начальника! — удивился я.
— Именно поэтому я на твоей стороне. Хотела позвать тебя в гости, но ты по магазинам ходишь.
— В следующий раз.
Она пошла от меня, покачивая бедрами. Манящая походка, как, впрочем, и все остальное. Зачем ты дразнил Чадова?
Людмила, не поворачиваясь, помахала мне рукой. Она прекрасно знала, о чем я думаю.
И ради чего ты выбрал именно эту планиду? Ловил бы на Днепре рыбу, собирал боровики на новогрудских холмах, они там с черными шапками. В конце концов, гонял бы в футбол на лугу возле речки Цны в Ганцевичах. И повсюду тебе на глаза попадались бы девчата нисколько не хуже Людмилы. Там настоящая жизнь, а не здесь.
Я купил в магазине под шпилем две бутылки водки, буханку хлеба, полкило колбасы и пошел назад в редакцию. Как я уже знал, в жизни всего бывает поровну, сегодня белая полоса, завтра черная, послезавтра опять белая.
«На что нам что, если у нас вот что?» Так говорили мои предки, то же самое я повторяю вслед за ними.
А на рыбу мы еще поедем, не на Днепр, так на Припять. Все белорусские реки одинаково хорошие, надо только постараться увидеть как можно больше из них.
7
Через три месяца меня перевели из младших редакторов в обычные.
— Никто не был против? — спросил я Тисловца.
— Ты про Чадова? — покосился тот на меня. — Нет, в отличие от Загорского, он не злопамятный.
— Не того я, значит, послал?
— Ты это брось! — налился краской главный редактор. — В идеологическом учреждении работаешь, не лишь бы где!
Я впервые услышал эти слова: «идеологическое учреждение». Что это?
— Что надо! — помахал он рукой перед моим носом. — На следующей неделе будешь обозревателем телепередач. Знаешь, что это такое?
— Нет, — сказал я.
— Смотришь по телевизору все передачи подряд, потом на общестудийной летучке докладываешь, какие хорошие, а какие нет. Ответственное дело.
— У меня нет телевизора, — вздохнул я.
— Что?! — вытаращился на меня Тисловец. — Как это нет?
— И не было никогда. До сих пор я снимал квартиры, а переезжать из одной в другую с телевизором в руках непросто. Они тяжелые, заразы.
Главный редактор обвел меня внимательным взглядом с головы до ног. По этому взгляду я понял, что рановато меня сделали штатным редактором. Надо было еще подержать в стане младших.
— Хорошо, — после паузы сказал Валентин Николаевич. — Что-нибудь придумаем. Так ты, значит, телевизор совсем не смотришь?
— Почему, в гостях смотрю футбол или хоккей.
— Ну-ну… — побарабанил он пальцами по столу. — И откуда ты такой взялся?
— Из Академии наук, — сказал я.
— Иди, — кивнул он.
На следующий день мне в общежитие привезли телевизор «Темп». Это был большой ящик. И тяжелый.
Я подключил его к антенне. К сожалению, телевизор работал.
«Придется обозревать, — подумал я, уставившись в экран, где пели «Песняры». — А так хорошо все начиналось».
Пару недель назад прошла передача про Короткевича, которую похвалили на той самой общестудийной летучке. Даже критик Колонович смотрелся в ней относительно хорошо. Сам же Короткевич был на уровне бога.
— Вот каким должен быть настоящий писатель! — сказала мне Люда Крук. — Может, и тебе удастся что-нибудь написать. Поехали ко мне?
— Поехали.
В этот раз я решил на нее не обижаться. Все-таки она была необычайно красивая молодая женщина.
Я догадывался, что просматривать неделю подряд все передачи республиканского телевидения непросто. Однако в реальности это было мучение. Интересной была одна передача в день, не больше. В остальном же сплошная серость — что детские передачи, что молодежные, не говоря уж про «Сельский час» или «Новости». Чуть интереснее записи спектаклей, однако и они зачастую затянутые. Сказать на летучке все как есть? Нет, на это не способен даже недавний академический сотрудник.
На летучке я что-то похвалил, что-то поругал, и все остались довольны.
— Можешь, если захочешь, — сказал Валентин Николаевич. — А я уже думал, будем прощаться.
По его глазам я понял, что он не шутит.
«Как всё рядом, — подумал я. — Сегодня нежишься в лучах славы, а завтра падаешь в котел с кипятком. Не всё так просто!»
— А ты как думал, — сказал Тисловец. — Это же идеологическое учреждение!
— Нужно поэтов давать не всех подряд, — возразил я. — У некоторых строки не найдешь, не то что стиха.
— Других поэтов у нас нет, — твердо сказал Валентин Николаевич. — Что есть, то и даем. А тебе кто не понравился?
— Все хорошие, — отвернулся я от него.
— Правильно. У поэта Белькевича скоро книга выходит, надо помочь человеку. Хлопцы сейчас все заняты, будешь редактором его передачи.
— Я же прозаик.
— Ничего, справишься. На летучке выступать научился, в стихах тоже разберешься. Не боги горшки обжигают.
Я знал, что поэты ради экономии средств выступали у нас живьем. Ничего сложного в этих передачах не было. Посадил поэта за стол, дал в руки стопку бумаг со стихами и включил видеокамеру. Как-нибудь прочитает написанное, пусть и с запинками.
Впрочем, были у нас поэты, которые шпарили наизусть свои и чужие стихи часами, ни разу не споткнувшись, но не тебе их выдавать в эфир. Белькевичем обойдешься.
И я начал готовить выступление поэта Антона Белькевича.
— Хороший поэт? — спросила Людмила, которую назначили режиссером передачи.
Я пожал плечами.
— Читать хоть может? — не отставала она.