— Не один десяток книг стихов издал, — сказал я.
На самом деле я не знал, сколько книг стихов издал Антон Белькевич. Но разве в этом дело?
— Не в этом, — согласилась Людмила. — Ты сам пишешь стихи?
Я покрутил пальцем возле виска.
— Ладно, ладно, я пошутила, — прильнула она ко мне. — Нужно сделать хорошую передачу на прощанье.
— На какое прощанье? — отступил я на полшага от нее.
— Папа поговорил с ректором института культуры, пойду в преподаватели.
Вот так. Ничего у нас без блата не делается.
— А ты против? — засмеялась она. — О тебе, наверное, тоже кто-то слово замолвил, когда ты переходил сюда из академии.
Я почесал затылок. Считать блатом звонок Жарука Шарпиле насчет меня или не считать?
— Там все подсчитывается, — показала пальцем в небо Людмила. — А для нас с тобой это просто подарок судьбы. Не надо ни от кого прятаться.
Я понял, что у Людмилы относительно меня большие планы. Может быть, излишне большие.
— Время все расставит по местам, — взяла меня за руку Людмила. — Сначала надо передачу в эфир выдать.
Я кивнул. Людмила была умная молодая женщина. И, не исключено, тоже излишне.
8
Антон Белькевич на передачу пришел в лучшем виде: хорошо выбрит, причесан, под галстуком.
«Галстук вообще-то мог бы и не завязывать, — подумал я. — Не все белорусские поэты смотрятся утонченными панами».
— Пусть будет под галстуком, — озабоченно сказала Людмила. — Тебе не кажется, что он нервничает?
Я посмотрел на Белькевича. Ничего необычного в его поведении я не заметил. Может быть, слегка дрожали пальцы, когда он прикуривал сигарету. Но они перед записью у всех дрожат, даже у Людмилы.
— Мне можно, я молодой режиссер, — сказала Людмила. — Сколько, говоришь, у него книг?
— В данном случае это не имеет значения, — усмехнулся я. — Кто у тебя помощница?
— Танечка. Танечка, ты приготовила заставки?
— Приготовила, — ответила из студии помощница режиссера.
Пожалуй, она была самая красивая из помрежек: синие глаза, гибкая фигура, высокая грудь, длинные светлые волосы. Единственным недостатком было то, что она уже замужем и растит ребенка.
— Сколько ее дочке? — спросил я Людмилу.
— Три года. А тебе какая разница?
— Никакой, — согласился я.
Мы сделали предварительный прогон передачи. Но что здесь прогонять? Заставка с названием передачи, поэт в кадре, несколько слайдов с белорусскими пейзажами. Читать стихи я Белькевичу не позволил: от повторов они станут только хуже.
Эфир намечался на семнадцать часов, и я не сильно волновался. Большинство зрителей еще на работе, передачу увидят только близкие поэта и кое-кто из пенсионеров.
— Так, эфир начинается через пять минут! — послышался из динамика голос Людмилы. — Прошу всех занять свои места!
Белькевич сел за стол. Танечка застыла возле пюпитра с заставками. Операторы включили камеры. Одна держала в кадре поэта, вторая заставку с надписью «Поэзия». Я мог идти к себе в кабинет — режиссеры не любили, когда к ним в аппаратную заходят посторонние. Но я тем не менее поднялся к Людмиле. Как мне казалось, у меня уже было на это право.
Людмила покосилась на меня, но ничего не сказала.
Начался эфир. Белькевич бодро читал с листов бумаги свои стихи.
Я подумал, что передачу «Поэзия» любят многие люди. Больше всех, конечно, сами поэты. Стихи они читали, как правило, накануне выхода новой книги и получали за это хороший гонорар — один рубль восемь копеек за строчку. Сто строчек, таким образом, стоили сто восемь рублей. А сто пятьдесят строчек? Здесь хватало не только на выпивку, но и на приличную закуску. Тем более поэта ждал еще и гонорар в издательстве.
Любили передачу и на самом телевидении. Она не требовала тщательной подготовки, заводи только поэта в студию и включай камеру.
Ну и не надо забывать о зрителях, среди которых немало любителей поэзии…
Белькевич вдруг смолк, недоуменно вглядываясь в стол, на котором не было ни одного листка со стихами. В руках поэт держал лист со стихотворением, но его он уже прочитал.
— Сквозняк! — прошептала Людмила. — Откуда в студии сквозняк?!
У нее тоже пропал голос.
Оглянувшись по сторонам, Белькевич вздохнул и полез под стол. Человеку в годах, да еще с животом сделать это было непросто.
— Боже, куда он пополз?.. — с ужасом посмотрела на меня Людмила.
— Собирать стихи, — сказал я. — От сквозняка они, видимо, далеко разлетелись.
— У нас ведь живой эфир!
Людмила едва не плакала.
В кадре время от времени появлялись плечо выступающего, покрасневшее лицо, рука с листиками бумаги. Некоторые из них были измяты.
Худшее заключалось в том, что поэта никто не останавливал. Он как хотел, так и ползал по студии.
Через стекло аппаратной я видел, что видеооператоры едва не падали от смеха. Они знали, во время эфира в студии надо соблюдать тишину, и молча тряслись всем телом.
Наконец в кадре снова появился Белькевич. Вид его был далек от торжественного. По вискам стекали крупные капли пота, дыбом стояли волосы на голове, он тяжело дышал. Какое-то время поэт перебирал листки, беспорядочной кучей лежащие перед ним на столе. Он старался разложить их по порядку, но сделать это было невозможно. Тем более под оком камеры, которая целилась тебе прямо в лоб.
— Тьфу! — поднял он на зрителя набухшие от слез глаза. — Спутался! Пойду лучше домой.
Белькевич поднялся со стула и вышел из кадра.
— Где помощник режиссера?! — закричала Людмила. — Почему я не могу перейти на заставку?!
Оператор второй камеры послушно взял в кадр заставку с надписью «Поэзия». Людмила дрожащим пальцем нажала на кнопку и перешла на нее. И как раз в этот момент пюпитр с заставкой пошатнулся и обрушился на пол.
— Танечка пришла, — сказал я. — Сколько раз говорил ей, что курить вредно.
Я догадался, что произошло в студии. Когда Белькевич начал читать стихи, Танечка решила перекурить, помрежки часто это делали. Она тихо открыла двойную дверь студии и вышла. Но именно в этот момент случилось сильное дуновение сквозняка, и ветер смел листы бумаги со стола. У природы это довольно распространенная вещь — сквозняк.
Танечка спокойно курила за дверью, а поэт в это время ползал по полу, собирая свои произведения. Потом Танечка аккуратно погасила сигарету, положила ее в пепельницу и вернулась в студию. Увидев, что в ней происходит, она бросилась к пюпитру с заставкой и свалила его. Нервы!
— Надо бросать курить, — еще раз сказал я Людмиле и взял ее за руку.
Рука была холодная как лед.
— Хорошо, что я уже написала заявление, — подняла на меня глаза режиссер.
Зрачки ее были во весь глаз.
— Ты пойдешь со мной? — спросила Людмила.
— Куда? — удивился я.
— В Институт культуры. Я скажу папе, чтобы тебя туда тоже взяли.
— Посмотрим, — вздохнул я. — Хотя там вообще-то я мог бы преподавать современную белорусскую литературу. У нас есть роман под названием «Дыхание грозы». Слышала о нем?
— Слышала, — кивнула Людмила. — Я всегда знала, что ты предатель. Пошел вон, негодяй!
Она заплакала.
Я вышел из аппаратной, как наевшись мыла. Работа на телевидении, как выяснилось, была не такой уж легкой.
9
— Ну ты даешь! — сказал мне Юзик Кривко. — Зачем ты заставил поэта лезть под стол?
— Никто его не заставлял! — возмутился я. — Сам полез.
— А кто курил в студии?
— И в студии никто не курил. Трагическое стечение обстоятельств.
— Скорее — закон подлости, — покивал Юзик. — Как тебе удается все сразу: любить девушек, ссориться с начальством и портить передачи?
— Никого я не люблю, — буркнул я. — А передачи живьем давно надо запретить. Ходишь как по лезвию ножа.
— Именно из-за тебя и запретили, — согласился Юзик. — Заявление не подаешь?
— Какое заявление? — напрягся я.
— Людочка подала. Говорят, в пединститут переходит.
— В Институт культуры. А с меня институтов хватит, еще полгода назад в языковедческом страдал.
На самом деле в Институте языкознания работать было намного легче. И девушки не хуже ассистенток режиссера, не говоря уж о помрежках. Но больше всего мне не хватает портрета Якуба Коласа. Надо выдрать его портрет из школьного учебника и повесить над своим столом. Или нарисовать его масляными красками?
— Значит, не собираешься в институт? — усмехнулся Юзик. — Может, и правильно. У нас свои институты. Белькевич сказал, что его чуть инфаркт не хватил, спас только стакан водки.
— Все мы ей спасаемся, — хмыкнул я. — Рем предлагает сегодня после работы расписать пульку. Не играете?
— Нет, — сказал Юзик, — мне только пульки не хватает. Это что-то вроде дурака?
— Близко к нему, — кивнул я. — Кому дадут выговор: мне или Людмиле?
— Обоим. А могут и выгнать. Хорошо, пока никто ничего не заметил. У нас поэзию по телевизору не смотрят.
— Совсем? — удивился я. — А обозреватель?
— С ним Валентин поговорил. Наш человек.
— С радио? — догадался я.
— Да. Ну так что будем делать с поэзией? Закрываем передачу?
— Зачем, — пожал я плечами, — записывать будем. Живой эфир — это вчерашний день.
Юзик посмотрел на меня — и ничего не сказал. Чувствовалось, он не во всем понимал молодых сотрудников редакции.
Людмила ушла с телевидения, что называется, по-английски. Никому даже не помахала ручкой.
— И с тобой не простилась? — спросил я Володю Колоткова.
— А у меня с ней ничего не было, — усмехнулся он. — Не наша.
— Почему?
— Не в той семье выросла. Наши люди от сохи.
— Особенно Танечка, — рассмеялся я. — Выговор ей объявил?
— А какой смысл? Это на тебя выговор может подействовать, а для девчат он пустой звук. Сказал, чтоб закрывала за собой дверь.
— Лучше запретил бы ей курить.
— Ну, это нарушение прав человека. Они у меня свободные личности.
Я с уважением посмотрел на главного режиссера литр-драмы. На своем месте человек.