— Ты тоже на своем месте. Самогуд говорит, что очень уж легко относишься к своим обязанностям, а по-моему — нормально. О чем у тебя следующее народное слово?
— О пословицах и поговорках. Хорошего знатока нашел в академии.
— Доктора наук?
— Нет, кандидата. Галина Атрашевич, красивая женщина.
— У тебя талант находить красивых.
— Так на Беларуси пчелы как гуси!
Мы засмеялись.
Галина Михайловна Атрашевич и в самом деле была интересная женщина. Высокая, со вкусом одетая, на губах ироничная усмешка. Она была лет на пять старше меня, и это огорчало.
«Отчего они все либо старше, либо младше? — вздыхал я. — Где моя ровня?»
«А Лида? А Люда? А Марина с Валей из общежития? — тут же вылезло мое второе «я». — Или ты живешь по принципу “На что нам что, когда у нас вот что”? Вот так и профукивают свое счастье».
«С примитивными личностями вроде тебя мне не о чем говорить, — огрызался я. — Ко всему еще и пентюх».
Второе «я» обиделось и исчезло. Но с ним иначе нельзя. Я его знал не хуже, чем себя.
Если бы не проколы с начальством и поэтом в живом эфире, можно было бы сказать, что жизнь налаживается. Даже телевизор дали. После выступления на общестудийной летучке я его выключил и поставил экраном к стене. У меня не было времени смотреть футбол, не говоря уж о других передачах.
— А вдруг кто увидит? — спросил Женя Микушкин, ненадолго заскочив в общежитие.
— Кто «кто»? — спросил я.
— Главный редактор, например. Или они сюда не заходят?
— Не заходят, — согласился я.
Но на всякий случай повернул телевизор экраном к людям. Вдруг и в самом деле заглянет кто-нибудь из начальства? Мне хватило разговора с ним по телефону.
Кстати, главный редактор и впрямь стал поглядывать на меня если не с настороженностью, то с повышенным интересом.
— Ну и что дальше? — как-то спросил он.
— Готовлю передачу о пословицах и поговорках, — отрапортовал я.
— Я спрашиваю, какие отношения были у тебя с прежним начальством? Кроме Института языкознания, ты еще где-нибудь работал?
— Физруком в школе, — ответил я. — Там еще и половина ставки русского языка и литературы была, но ее можно не считать.
— И что директор школы? Хвалил?
Валентин Николаевич отличался необычайной прозорливостью, недаром дослужился до главного редактора. Как раз с директором школы Знаткевичем у меня были напряженные отношения вплоть до выпускных экзаменов. Его дочка заканчивала десятый класс, шла, естественно, на золотую медаль, и обеспечить эту медаль учительница языка и литературы Олимпиада Яковлевна не могла. В этом она честно призналась директору. «Старуха уже, — сказала Олимпиада Яковлевна. — Надо, чтобы кто-нибудь помоложе проверил Танино сочинение». «А кто у нас моложе?» — спросил директор. «Физрук». Деваться было некуда, директор вынужден был послать парламентером к физруку завуча Марию Сергеевну. «А я в десятых не преподаю, — отказался я. — Сами вычитывайте». «Александр Константинович, Христом Богом молю — спасайте!» — приложила руки к груди Мария Сергеевна. И я прочитал это сочинение, исправил две ошибки и усовершенствовал стиль произведения. «Директор тебе заплатил?» — спросила баба Зося, моя хозяйка. «За что? — удивился я. — Всего лишь мелкая услуга». «За поляками платили, — не согласилась баба Зося. — За Советами люди даром работают, так оно и выходит никчемное». Баба Зося была самогонщицей и хорошо знала, кто чего стоит в этой жизни.
— Значит, с директором школы у тебя были нормальные отношения? — с недоверием посмотрел на меня главный редактор.
— Отличные! — ответил я.
Часть четвертая
Антраша
1
— Тебя вызывают на республиканское совещание творческой молодежи, — сказал Тисловец, держа в руках какую-то бумагу. — Что у тебя с планом?
— Нормально, — ответил я.
— Ну, тогда езжай, — разрешил главный редактор. — Вернешься, отработаешь за всех нас.
Я подумал, что главный редактор литературной редакции телевидения относится к совещанию творческой молодежи значительно снисходительнее, чем директор академического института. Интересно, почему?
— Да я тоже через них проходил, — сказал Тисловец. — Пользы немного, зато связями можно обзавестись. Ты там особо не пей, больше слушай и запоминай. Но тебя учить не надо.
Видимо, он знал обо мне больше, чем я сам.
— А я тоже еду, — сказал Миша Сухно, которого я встретил в редакции еженедельника «Литература и искусство».
С Михаилом мы вместе учились на филфаке. Он шел двумя курсами младше меня, но выглядел вдвое взрослее. Рассказывали, что на первую лекцию в университете, когда никто из первокурсников еще никого не знал в лицо, Миша вошел в аудиторию чуть впереди преподавателя. Весь курс, а это больше ста человек, дружно встал. Михаил был лыс, вальяжен и в очках.
— Садитесь, — сказал Сухно, направляясь к галерке.
Настоящего преподавателя, показавшегося в двери следом за Сухно, студенты приветствовали гораздо скромнее. Тот, правда, и выглядел не так импозантно.
И едва ли не с первого курса Михаил стал рисовать шаржи, сначала на однокурсников, потом на артистов, певцов и писателей. Шаржи у него получались очень смешные.
В последнем номере «ЛіМ» был напечатан шарж на Тисловца. Публицист сидел под дубом: руки как медвежьи лапы, ноги что у слона, голова похожа на большой кочан капусты.
— Прекрасный шарж, — похвалил я Михаила. — Когда меня нарисуешь?
— А ты разве заслуживаешь? — посмотрел на меня, прищурив один глаз, Сухно. — Еще даже книжку не издал.
У самого Михаила недавно вышла книжечка шаржей с эпиграммами известного поэта Григория Бурбулина. Книжку хвалили те, кто в нее не попал, и ругали все без исключения герои. Бурбулин, и тот был недоволен своей физиономией. А как раз она, на мой взгляд, особенно удалась Михаилу.
— Можешь нарисовать, — сказал Евгений Гучок, сотрудник еженедельника, проходивший мимо нас. — Молодых мы тоже даем.
— Ладно, — согласился Михаил. — К совещанию нарисую.
— А что мы там будем делать? — посмотрел я на него.
— Пить, — удивился тот. — На совещаниях это самое главное занятие.
— И только?
В принципе я был согласен с Михаилом, все-таки побывал в Королищевичах, но просто пить — это скучно.
— Можно с актрисулей познакомиться, — хмыкнул Сухно. — Там Светка будет, я ее недавно нарисовал. Мужика ищет.
— Симпатичная? — спросил я.
— Актриса, — неопределенно ответил Михаил. — А они сегодня симпатичные, а завтра смотреть страшно. Все творцы такие.
— Ну, может, не все?
— Все! — махнул рукой Михаил. — Но ты ей не подходишь.
— Почему? — обиделся я.
— Простоват. И ростом не дотягиваешь. Почему на Зинке не женился?
Как бывший однокашник, Михаил кое-что обо мне знал. Сам он, кстати, женился на моей одногруппнице Вере, и она тоже мне нравилась. Но зачем говорить о том, что и так все знают?
— Я просто так сказал, — похлопал меня по плечу Михаил. — Зинку и я бы не взял, даже несмотря на то, что ее отец военком. Холостяку легче прожить.
Похоже было на то, что он меня утешал. А это самое неприятное в отношениях между друзьями.
— Как Вера? — перевел я разговор на нейтральную тему.
— Ленку воспитывает, — пожал плечами Михаил. — Что ей еще делать?
— Тебя воспитывать, — усмехнулся я.
— Я сам себя воспитываю. Мы с ней редко видимся.
— Почему? — удивился я.
— Она рано спать ложится, — объяснил Михаил. — А я поздно прихожу.
Я подумал, что именно в этом одна из причин, по которым люди не подходят друг другу. Я бы тоже или поздно приходил домой, или рано ложился в кровать. Хотя нет, рано ложиться спать мне никогда не научиться.
— И не такому учатся, — хмыкнул Михаил. — Книжку в издательстве сдал?
— Нет, повесть заканчиваю.
— Не тяни, тебя Жарук хвалил. А он мало кого хвалит.
Михаил давно уже был своим человеком в редакциях и издательствах, к его словам стоит прислушаться. Но люди редко делают то, что надо.
— Пойдем в Дом актера, — предложил я.
— Конечно, — посмотрел на меня сквозь толстые стекла очков Михаил. — Я там со Светкой договорился встретиться.
— Лишним на вашей встрече не буду?
— Нет, — сказал Михаил. — Мы с ней не по этой части.
— А по какой?
— Творческой.
У меня творческой дружбы еще ни с кем не было. Что это такое?
— На совещании узнаешь, — засмеялся Михаил. — С гродненскими художниками познакомишься. Там есть хорошие.
— Они всюду есть.
Я оглянулся по сторонам. Мы стояли на углу Ленинского проспекта и улицы Урицкого, и за это время мимо нас прошло не менее десятка художников, среди которых были и хорошие.
— Это не то, — не согласился со мной Михаил. — Я имею в виду молодых.
— Девушек?
— И девушек тоже. Но среди них хороших мало, одни ноги.
Мы засмеялись.
В этом была особенность отношений между однокурсниками. Мы понимали друг друга без слов.
2
— Говорят, в командировку едешь? — спросила Марина, с которой мы опять столкнулись на кухне в общежитии.
— Еду, — ответил я.
— В Гродно?
Марина была осведомленной личностью. Но на Гостелерадио другие не работают, я это хорошо знал.
— Совещание молодых, — сказал я.
— Мне нравится Гродно, — вздохнула Марина. — Единственный город в Белоруссии, в котором можно жить. Кроме Минска, конечно.
— Я школу в Новогрудке заканчивал. Это в Гродненской области.
Марина посмотрела на меня. Она хотела о чем-то спросить, но не отваживалась.
— Как Валька?
— Работает, — пожала плечами Марина. — Ты сегодня вечером у себя?
— А что?
— Я зайду.
Мы оба почувствовали облегчение. На самом деле все значительно проще, чем нам кажется.
— Заходи, — тоже пожал я плечами. — У меня бутылка вина есть.
— Вот и хорошо.
Да, с сегодняшним вечером все решено. Я, правда, договорился встретиться с Гайвороном. Придется позвонить, что встреча откладывается. Мы и так каждый день видимся.