— И костелов, — добавил я.
— Да, и костелов. Это польский город?
— Белорусский.
— А почему костелы?
— Церкви тоже есть. У Гродно сложная история.
— Теперь я понимаю, почему в замке Стефана Батория располагается обком партии.
— Потому что это лучшее сооружение в городе, — пожал я плечами. — Отсюда и до Польши, и до Литвы близко. При царе Гродно считался курортным городом, на летние вакации сюда из Санкт-Петербурга приезжали.
— Я бы тоже приезжала. Но мне из Томска далековато.
— Ты из Томска?! — удивился я.
— Родилась в Томске, училась в Новосибирске, теперь работаю в Минске. Для такой страны, как наша, это нормально.
Я покивал. Хотя представить себя в Томске мне было трудновато. Что бы я там, собственно говоря, делал?
— Работал бы на телевидении, — усмехнулась Наташа.
Она с легкостью читала мои мысли. Однако этим отличались почти все мои знакомые девушки. Марина, и та угадывала почти все мои желания. Интересно, почему я вспомнил о ней именно сейчас?
— Потому что в путешествиях человек вспоминает самых близких людей, — сказала Наташа. — Путешествия ведут нас в космос.
Это что-то новенькое. С космосом я еще не сталкивался.
— Все мы пытаемся туда прорваться. Но удается это единицам. Я думаю, ты сумеешь.
— Не хочу я в космос, — сказал я и притянул Наталью к себе.
На этой узкой улочке мы были одни, и если бы я, например, поцеловал Наташу, никто бы этого не увидел.
— Целуй, — шепнула Наташа и закрыла глаза.
Мы долго целовались, стучась зубами. Я старался проникнуть своим языком как можно глубже, и в какой-то момент она укусила его. Было и больно, и сладко одновременно.
— Не умеем, — шепнула мне в ухо Наташа, когда я разжал объятия.
— Что?
— Целоваться.
Мне уже не раз говорили, что я не мастак в этом деле.
— Может, и не умею, но ведь ты в театре работаешь.
— Балерин этому не учат. Мы артистки от сохи, пашем с утра до вечера. А потом падаем и спим как убитые.
Мы засмеялись. Мне нравилось, что Наташа говорит то, что думает. Все балерины такие?
— Далеко не все, — прижалась ко мне Наташа. — Мы вообще говорить не любим. Это вы, писатели…
— Писатели тоже разные. Хотя баюнов среди них больше, чем суглобов.
— Как ты сказал?
— Суглоб — это молчаливый, мрачный человек.
— Ты не мрачный. Расскажи про свой Новогрудок.
Это для меня было просто. Я даже выучил спич про первую столицу Великого княжества Литовского на английском языке и с блеском его выдал на вступительных экзаменах в университет.
— Поставим «отлично», чтобы приняли мальчика, — сказала молодая преподавательница своей напарнице. — А там и произношение ему поставят.
К сожалению, этого у моих университетских наставников не получилось. В нашу группу на каждом курсе приходил новый преподаватель, и ему приходилось начинать с нуля. А нуль, умноженный на нуль, остается нулем.
Наташе я рассказывал, конечно, на русском, и в моем повествовании все новогрудские князья, начиная с Миндовга, были сказочными богатырями, женщины — Марьями-царевнами, и самые красивые из них исчезали в прозрачных водах Свитязи, превращаясь в свитязянок.
— Хочу на Свитязь! — снова прильнула ко мне Наташа.
— Нельзя, — обнял я ее за талию. — Ты нам нужна живой.
— Нам?
— Мне. Но ведь есть еще и любители балета. Валера Дубко, например.
— Он фотографирует, — тихо сказала Наташа. — А Миша рисует. Это не считается.
— Пойдем, автобус уедет без нас.
— Пусть едет, неужели мы сами до своего пансионата не доберемся?
Конечно, доберемся. Отчего-то я был уверен, что с Наташей доберусь куда угодно, даже в Новосибирск.
— А что, нам там было бы хорошо! — оживилась Наташа. — Мои друзья вывезли бы тебя в кедровник. Знаешь, как собирают кедровые орехи?
— Откуда мне знать? — вздохнул я. — В Налибокской пуще он не растет.
— А что там растет?
— Дубы. Как написали мои друзья в эпиграмме: «Кажа дуб, і кажа елка». Это на белорусском, конечно.
— Елка — это я?
Я внимательно посмотрел на Наталью. Она была очень похожа на ель — прямую, высокую и сильную. Чтобы пробиться к ее стану сквозь плотные иголки, все руки исколешь.
— У елок иголки не такие колючие, как у терновника, — усмехнулась Наталья. — Главное — не бояться.
Все правильно, не побоишься — и сможешь обнять этот стройный стан. Второго такого в Минске нет.
— Нет, — согласилась Наталья. — Твой друг говорит, что и ног таких нет. Часами снимает мое антраша.
— Что?
— Прыжок, когда я зависаю над сценой. Придешь смотреть?
— Приду, — пообещал я, — но без Валеры. Мне он будет мешать.
— Наверное, и ты ему, — кивнула Наталья. — Вы по-разному на меня смотрите.
Она была умная девушка, а для балерины излишне умная.
Наталья хорошо понимала, о чем я думаю, но на этот раз ничего не сказала.
7
В последний вечер я попал к музыкантам. Здесь пили вино и пели под гитару. Но в этом формате проходили почти все вечера в пансионате. В отличие от Королищевичей, в Гродно почти не было занятий, на которых семинаристы обсуждали творчество друг друга.
— А тут и не надо обсуждать, — сказал Сухно, когда я высказал ему свое удивление. — На этом семинаре собрали тех, кого уже знают.
Вероятно, он имел в виду себя. Лично я известным себя не чувствовал.
— Будешь, — утешил меня Михаил. — Я же тебе говорил — у писателей все не так. Чего стоят твои рассказы, выяснится лет через сто, не раньше.
Наверное, в чем-то он был прав. И сам он, и Наташа, и режиссер Дубинчик, который возглавлял команду артистов во время игры в КВН, были на самом пике своей творческой карьеры. Одна танцевала ведущие партии в спектаклях, второй снял фильм по Короткевичу, третий нарисовал всех, кого хотел. А вот будет ли моя физиономия в его галерее, никто не скажет.
— Я же говорю — лет через сто! — засмеялся Михаил. — Водку еще не выпил?
— Какую водку?
— Ту, что я тебе дал на сохранение, — встревожился товарищ. — Неужели не проверяешь?
— Да кто полезет туда?
Теперь засмеялся я. Уборщица, которая полезла бы в сливной бачок за бутылкой, действительно выглядела бы смешной.
— Тебе все хиханьки, — сказал Михаил, — а это серьезное дело.
Кстати, сегодня Михаил вывесил на стене новые шаржи на друзей-семинаристов. Возле них сразу собралась толпа. Те, кто узнавал себя, плевались, остальные смеялись. Больше других негодовал Дубинчик. Михаил под шаржем на него написал: «Валерио Феллинчик». А кому понравится такое сравнение? Нужно радоваться, что тебя в этой галерее нет.
Да, сегодняшний вечер был последний. Наталья уехала в город — побродить по вечерним улицам. Видимо, она ждала, что и я поеду с ней. Но меня затащили к себе музыканты, и я не отказался.
Как и на любом фестивале, у них было шумно и весело. Тасовались, как в колоде карты, парочки. Ко мне подсела Рая, преподавательница местного музыкального училища.
— Писатель? — прижалась она ко мне горячим плечом.
— Не похож? — отодвинулся я от нее.
— У нас тоже есть Карпюк и Быков, но они вдвое старше тебя.
— Молодость — это недостаток, который быстро проходит, — вспомнил я чье-то высказывание.
— И правда, — опять прижалась ко мне Рая. — В твоей комнате есть кто-нибудь?
— Есть, — соврал я.
— Можем поехать ко мне.
— Поздно уже.
«А гродненские девушки не менее шустрые, чем минские», — подумал я.
— Так у нас же Польша рядом, — усмехнулась Рая. — Мы должны бегать вдвое быстрее, чем вы.
В ее словах был какой-то смысл. Жизнь на границе предполагает больше усилий, чем в глубинке. А я родом из Ганцевичей, самой что ни на есть глубинки.
— Я слышала, ты из Новогрудка? — заглянула мне в глаза Рая.
— Школу там заканчивал.
— Частично наш, гродненский.
— Теперь минчанин.
— Я тоже хочу переехать в Минск. Пригласишь к себе в гости?
— Конечно, — легко согласился я. — Получу квартиру и сразу приглашу.
— Тебе на самом деле ее дадут?
— Когда вступлю в Союз писателей. Там с квартирами проще, чем в других Союзах.
Рая недоверчиво посмотрела на меня, но ничего не сказала. У людей, живущих на границе, какие-то свои расчеты. Как и взгляды на жизнь.
— Провинция всюду одинакова, — махнула рукой Рая. — Налей мне вина.
Я налил ей и себе, и мы выпили на брудершафт. Губы у Раи были горькие.
— Это от вина, — сказала Рая. — А так я сладкая.
Мы засмеялись.
В дверях комнаты показался Сухно. Я поднялся и подошел к нему.
— Весь вечер тебя ищу, — сказал он. — Срочно нужна бутылка.
— Может, тебе уже хватит?
Было видно, что он в хорошем подпитии, еще рюмка — и свалится.
— Не свалюсь, — оперся рукой о стену Михаил. — Пойдем.
Я послушно пошел за ним по коридору. Миша пошатывался, но тем не менее не падал. Крепкий мужик.
— Вы в своем общежитии пили еще больше, чем мы, — сказал он, не оборачиваясь. — Мне мама не давала.
Видимо, он имел в виду наши студенческие времена. Но когда это было? У каждого из нас своя жизнь.
— Все то же, — сказал Миша, остановившись перед дверью в мою комнату. — В жизни человека вообще ничего не меняется. Сначала живешь, потом умираешь. Гони водку.
Я залез на унитаз и достал из бачка бутылку. Она была холодная как лед.
— Хорошо спрятал, — кивнул Михаил. — Идешь со мной?
— Куда?
— К художникам. Там и твоя Наташка сидит.
— Она еще не моя. У тебя балерины были?
— Нет, — мотнул головой Миша. — Заметил, как она говорит? У того, кто занимается тяжелым физическим трудом, голос как труба. Сильная девушка. Хоть ты и борец, не поднимешь. Так ты идешь или не идешь?
— Позже, — сказал я. — В какой вы комнате?
— На третьем этаже.
Михаил повернулся и пошел по коридору. С бутылкой в руке походка его стала значительно тверже.
Я оказался перед выбором, в какую из комнат отправляться. Как и у буриданова осла, задача была неразрешимая. А в таких случаях один выход — ложиться спать.