Фотографирование было хобби Валеры. А может, и смысл жизни. Разве это можно сравнить с моими хобби? Рыбалка, баскетбол раз в неделю, девушки…
— Жениться не собираешься? — хмыкнул Валера.
Ну да, хорошо зная все мои мозоли, наступает на самую любимую.
— Завтра, — тоже хмыкнул я, — или послезавтра.
— И правильно, — вскинул на плечо тяжелую сумку с фото-принадлежностями Валера, — жениться надо в последнюю очередь.
Сам он женился первым из моих однокурсников, уже растит дочку. Точнее, растит Наталья, тоже моя однокурсница, Валера снимает.
— Как жена? — спросил я.
— Нормально, — пожал плечами Валера. — Верка заболела. Но уже выздоровела. Слышал, Крокодил развелся?
Крокодил был третий в нашей компании. Но я с ним разошелся еще студентом. А Валера, видимо, поддерживает связь.
— Иногда перезваниваемся, — сказал Валера. — У крокодилов другая жизнь, далекая от нашей.
Тут я с ним согласился. Мы с Валерой в языковедческом институте, Крокодил — в педагогическом: все-таки его тесть доктор филологических наук. Но вот ведь разводится…
— Скоро выгонят оттуда, — кивнул Валера. — Крокодилы подолгу на одном месте не сидят.
— Жертву выслеживают, — засмеялся я. — Видимо, уже кого-то приметил.
— У земноводных зрение не такое, как у нас. Они видят не то и не так. Крокодилы, кстати, земноводные?
Я этого не знал.
— Ничего, — утешил меня Валера. — Можно в энциклопедии прочитать. Ну, я пошел на троллейбус.
Наши с Валерой дороги тоже расходятся. Я в магазин, он на троллейбус. Однако через день-два мы обязательно встретимся.
3
В двенадцатом номере «Маладосці» вышел мой рассказ «В конце лета». Этого момента я ждал полгода, если не больше. По меркам журнала рассказ был великоват и из-за этого никак не становился в номер.
— Не хочу сокращать, — сказал мне заведующий отделом прозы Максим Петрович Дашкевич, которого все звали Дедом. — Легко читается, а это не так часто бывает. Потерпите.
И я терпел до двенадцатого номера. Меня, конечно, утешало, что рассказ похвалил сам Дед. Видимо, что-то в нем все же было.
Мне самому больше других нравились рассказы Владимира Короткевича, да и не только рассказы. В девятом классе мне в руки попал его роман «Колосья под серпом твоим», и я твердо решил писать как Короткевич. До сих пор, как и большинство моих одноклассников, я восхищался Ремарком.
— Давай напишем своих «Трех товарищей», — предложил как-то Саня Сварцевич, с которым я сидел за одной партой.
— Можно, — согласился я. — Только у нас такой машины, как в романе, нет. Девушки тоже не подходят. Там же немки.
Саня вынужден был со мной согласиться. Мало того, что героиня романа Ремарка была немка, она еще и неизлечимо больная. Наши новогрудские девчата на больных не походили. Наоборот, от их бюстов и бедер невозможно было отвести глаза, когда на Свитязи мы с ними купались или играли в волейбол.
— Ты с Томкой уже целовался? — спросил Саня.
— Один раз, — пробормотал я, краснея.
— Об этом и надо написать, — сказал Саня.
Я подумал, что из него получился бы хороший литературный критик.
— Нет, — помотал головой Саня. — Я в физико-математической школе учусь.
Он на самом деле учился в заочной физико-математической школе Московского государственного университета. Оттуда ему присылали стопки бумаг с задачами, от одного вида которых мне становилось плохо. Саня удовлетворенно усмехался. Мне казалось, что в этой школе он учится только ради того, чтобы испортить мне настроение.
— Не только тебе, — сказал Саня. — Верка тоже за сердце хватается.
Вера Пеплова была самая красивая в нашем классе девочка. И я ни разу не видел, чтобы она хваталась за сердце.
Но и Саня, и Вера жили сейчас своей жизнью, о которой я мало что знал. Саня окончил Киевский институт инженеров гражданской авиации, Вера уехала к родственникам куда-то в Россию. Была она дочка военного, что служил в одной из многочисленных частей, разбросанных по Белоруссии.
А я сижу в мемориальном кабинете Якуба Коласа и расписываю карточки для словаря языка нашего классика. Кстати, он мне тоже нравился, особенно «На росстанях». Хотя и рассказы у него были прекрасные. В мировой литературе он занимал достойное место, мне было приятно об этом думать.
— Значит, решил увольняться из института? — спросила Лида, собираясь уходить домой.
Обычно мы с ней задерживались после работы, однако сегодня она была не в настроении. Это было понятно по тому, с каким раздражением она бросала в сумочку зеркальце, помаду, тени и прочую ерунду.
— Увольняться? — удивился я. — С чего ты взяла?
Она грохнула дверью и пропала. Я в недоумении посмотрел ей вслед. Во-первых, я действительно никуда не собирался уходить. Даже мыслей таких не было. Хотя…
Сейчас я находился в том же положении, что и после окончания университета, когда меня не взяли в аспирантуру на мою любимую фольклористику. А я очень хотел стать вторым Никифоровским, Сержпутовским или Романовым. Даже был согласен на лавры Шейна. Моя дипломная работа «Каравайные песни Белорусского Полесья» была без пяти минут кандидатская, об этом говорил не только руководитель диплома Петрова, но и другие преподаватели. Надо было потерпеть, сдать кандидатский минимум и все должным образом оформить.
Однако я отработал год в сельской школе физруком и на полставки учителем русского языка и литературы, прошел по конкурсу в Институт языкознания Академии наук, и выяснилось, что я не хочу быть не только фольклористом, но и языковедом.
Стезя писателя была намного привлекательнее.
Удивляло, что первая почувствовала это Лида, с которой я не говорил ни о фольклористике, ни о рассказах.
«Отчего она так разозлилась? — думал я. — Захочет, и мы хоть завтра подадим заявление в ЗАГС. Но она только смеется, когда я говорю об этом. Кто кому не подходит — я ей или она мне? Съезжу в Королищевичи, а там все само решится».
Валера Дубко новость о совещании воспринял скептически.
— Ничего они не дают, эти совещания, — сказал Валера. — Книгу ничто не заменит.
— А фотография? — спросил я.
— Это совсем другое, — вздохнул Валера. — Тем более ты ничего в ней не понимаешь.
— А что там понимать? — усмехнулся я. — Голые девушки намного красивее одетых.
Валера понял, что я над ним посмеиваюсь, и укоризненно покивал. Шутки о фотографии он не воспринимал.
— Диссертацию пишешь? — сменил я тему разговора.
— Диссертацию? — удивился Валера. — У меня нет на это времени.
— Если человек работает в академическом институте, он обязан написать диссертацию, — сказал я.
— Глупости, — хмыкнул Валера. — Наукой можно заниматься и без диссертации.
— Только не в нашем институте! — возразил я. — Выгонят, и пикнуть не успеешь.
— Не выгонят, — снова хмыкнул Валера. — Лучше меня статьи для этимологического словаря никто не пишет.
Я почесал затылок. Лично я эти статьи и не умел писать, и не хотел.
— Твое дело рассказы, — покивал Валера. — А из института уходи. Здесь тебе ничего написать не дадут.
— Кроме диссертации, — согласился я. — Ты об этом с Лидой говорил?
— С какой Лидой? — уставился на меня Валера.
— С моей.
— Ни с какой Лидой я не говорил, — сказал Валера. — Я же тебе сказал: у меня нет времени.
Это было похоже на правду. Валере и в студенческие времена катастрофически не хватало времени.
Мне еще больше захотелось оказаться в Королищевичах. Туда бы и Валеру с Лидой, но это не во власти и высших сил. В том, что они есть, я не сомневался.
— Высшие силы существуют, — кивнул Валера. — Кто, как не они, заставил тебя писать по-белорусски? Ты еще не забыл, что начинал с «Юности»?
Я этого не забыл. И начинал я действительно с рассказа на русском языке, который я послал по почте в журнал «Юность».
4
Рассказ назывался «Третий круг». В нем я рассказал о турнире по вольной борьбе, которой занимался все студенческие годы. И в этой борьбе я добился некоторых успехов.
Все началось в длинном коридоре главного корпуса университета. Я бежал по нему, чтобы записаться в секцию по настольному теннису. Мне казалось, что именно в этом виде спорта меня ждут лавры победителя.
В Новогрудке, где я заканчивал школу, существовала секция борьбы, и в ней занимались многие мои знакомые. Всех их издали можно было узнать по походке. Как только тебе встречался парень с оттопыренными руками и мощным затылком, не говоря уж о поломанных ушах, можно было не сомневаться, что это борец. Правда, многие из них казались мне излишне тяжеловесными и даже неуклюжими.
Мы с Саней Сварцевичем играли в настольный теннис. Саня ходил еще и в секцию легкой атлетики, однако это не меняло дела. Единственным достойным внимания видом спорта был настольный теннис.
— Все эти борцы в математике полные нули, — говорил Саня. — Даже ты больше их знаешь.
Я отмалчивался. Математика находилась далеко за гранью моих возможностей. Утешало только то, что я не собирался поступать на физмат.
— Мы и в борцы не пойдем, — хлопал меня по плечу Саня. — В настольном теннисе бицепсы не нужны. У тебя хороший удар слева.
Слева так слева. Мне, правда, казалось, что я лучше бью ракеткой справа.
И вот я мчался по коридору университета, и вдруг меня цапнул за руку солидный мужчина в спортивном костюме с надписью «СССР». Тогда в этих костюмах ходили единицы.
— Куда? — спросил мужчина.
— В настольный теннис, — попытался я вырваться.
— В теннис? — удивился тот. — Ты готовый мухач, а не теннисист. Пойдем со мной.
Он привел меня в зал для борьбы, и я начал учить броски, зацепы и подхваты. Оказалось, именно этого не хватает первокурснику, чтобы стать человеком.
Не знаю, от чего зависят взлеты и падения людей, однако на первых же соревнованиях я занял второе место. А это было ни больше ни меньше как первенство Минска. И пошло-поехало, на втором курсе я уже был кандидатом в мастера спорта, тренировался в обществе «Трудовые резервы» и получал ежемесячно тридцать рублей инструкторских. Это была хорошая добавка к стипендии.