— Ты же только что оттуда вернулся! — удивился Тисловец. — Может, дивчину там заимел?
— Нет, — покивал я, — мне в Минске своих хватает.
— Конечно, — хмыкнул Тисловец, — Люда Крук все глаза проплакала, увольняясь. Я думал, и ты за ней помчишься. Хорошая девушка. Был бы я помоложе…
Валентин Николаевич был слишком уж толст для такой девушки, как Людмила. И лысоват.
— Человек лысеет от ума, — стал ковыряться в бумагах на столе главный редактор. — А у Люды волосы густые, как у цыганки. Гладил?
«Знает, — подумал я. — Интересно, откуда?»
— А этого не спрячешь. В редакции все тебе завидовали, даже Корнилович.
— А он здесь при чем?
— Первый бабник у нас, даже Колотков за ним не угонится.
Невысокий, худощавый, с большими очками на маленьком носу, Корнилович никак не тянул на роль первого бабника. Но чего не бывает в жизни.
— Бывает, — согласился Тисловец. — Он и пьет в меру.
«Не то что вы», — подумал я.
— Жизнь такая, — опять посмотрел в окно главный редактор. — И не хочешь пить, а станешь. Тебе пока что девчата пить не дают, но женишься — и начнешь. Книгу в издательство отдал?
— Отдал, — сказал я.
— Вот это самое главное — писать хорошие книги. Тогда и деньги, и слава, от девчат тоже отбоя не будет. Мы ведь тебя и взяли в редакцию, потому что пишешь. На сборах, правда, не до писания. Может, все-таки позвонить в военкомат?
— Позвоните, — кивнул я.
Тисловец положил большую пятерню на телефонный аппарат, и тот почти весь в ней спрятался. Могучий мужчина!
— Иногда говорю себе: надо было оставаться в деревне, — усмехнулся Валентин Николаевич. — Коровам хвосты бы крутил. Но захотелось в город. Кстати, это самая большая наша беда — заниматься не своим делом.
— Чья — наша?
— Белорусов, — пожал плечами Тисловец. — В поле надо пахать, а не…
Он запнулся.
«С меня там не много пользы было бы», — подумал я.
— И тебе бы занятие нашлось, — сказал главный редактор. — Счетоводом был бы. Или бухгалтером.
— Считаю плохо, — сказал я.
— А что там считать? — удивился Тисловец. — Один трудодень — одна палочка. Нехитрое дело.
— А нули? — посмотрел я на него.
— Да, с нулями сложнее, — вздохнул главный. — Даже у нас их больше, чем надо. Ей-богу, половину режиссеров выгнал бы к чертовой матери… Элементарную мизансцену построить не могут!
— Валентин, надо звонить заместителю председателя! — заглянул в дверь Шарпила. — Опять мне студию для записи не дают!
Я давно заметил, что Тисловец никогда не закрывал дверь своего кабинета. В этом не было никакого смысла, ежеминутно он был кому-нибудь нужен. И чаще всего режиссерам.
— Ладно, завтра утром позвоню, — сказал Тисловец, поднимаясь со стула. — Со студией разберусь и позвоню.
Я знал, что его звонок ничего не даст. Военкомы слушаются только старших по званию.
— Призывают на сборы? — спросил меня в коридоре Рем Корнилович. — А я думал, мы после работы пульку распишем.
— На занятиях по тактической подготовке будет расписывать, — подмигнул мне Колотков, заходя в кабинет главного. — Я на сборах только этим и занимался.
Все в редакции уже знали, что я отправляюсь на военные сборы. Как и о том, чем я на них буду заниматься.
4
Я приехал в Гродно на поезде и прибыл в воинскую часть, к которой был приписан.
— Заходи, давно тебя ждем! — встретил меня в казарме Саня Лисин, с которым мы учились на филфаке. — Здесь почти все наши.
Да, в казарме я увидел почти всех своих однокурсников. Не было лишь Крокодила и Валеры Дубко. У одного маленький ребенок, у второго тесть проректор.
— Занимай вот эту кровать, снова будем рядом, — сказал Саня.
С ним мы после второго курса университета прожили в одной квартире целое лето в Сочи и здесь, в казарме, не могли находиться далеко друг от друга.
Я осмотрелся. Историки, журналисты, географы, филологи — все как один боевые мотострелки, по-простому — пехота. И все как один лейтенанты запаса, получившие звездочки на погоны после военных сборов в университете. Незабываемое время!
— Как думаешь, на выходные нас в город выпустят? — спросил Володя Зябкин.
Он на тех самых сборах нашел себе девушку в деревне, стоявшей недалеко от лагеря. Можно сказать — в лесу.
— К девицам? — спросил я.
— Конечно! — подмигнул мне Володя. — В Гродно шикарные паненки.
Действительно, как это я забыл о Рае, с которой познакомился недавно на семинаре? Всего месяц назад это было.
— Здесь еще есть отличный ресторан «Белосток», — снова подмигнул мне Володя. — Вроде нашего «Потсдама». Деньги с собой взял?
— Взял, — кивнул я.
— Во всем надо находить плюсы, — посмотрел на меня Зябкин.
Он был рослым парнем и на тех, кто был ниже ростом, смотрел как петух на зернышко. Потому девушки и не могли устоять перед ним — видели в нем петуха во всей его красе.
— Третьим будешь? — спросил его Лисин.
— Выпивать? — обрадовался Зябкин.
— Расписывать пульку.
— Нет, я в картах не мастак, — отказался Володя. — Среди журналистов ищи.
«Между прочим, и Гайворона здесь нет, — подумал я. — Этот как никто умеет обходить препятствия».
— Сколько времени нас здесь будут держать? — спросил Зябкин.
— Больше месяца, — ответил Лисин.
— Долго, — вздохнул Володя.
— Зато стрелять научишься.
— Как называется улица, на которой стоит наша воинская часть?
— Фолюш.
— Что это слово означает?
— Не знаю.
В каптёрке прапорщик нам выдал военную форму. Моя шинель опять оказалась велика. У Зябкина руки из рукавов его шинели вылезали по локоть. Мы обменялись.
— Более-менее, — придирчиво осмотрел себя перед зеркалом у входа в казарму Володя.
Видимо, он и впрямь готовился к встрече с гродненскими паненками.
Начальник сборов подполковник Иваньков выстроил курсантов на плацу и сделал перекличку. Почти сто человек, целая рота.
— Вас призвали на сборы для усовершенствования боевой выучки! — сказал Иваньков. — Но на первом месте остается дисциплина, никаких самоволок!
Голос у него был громкий. Да и вид молодцеватый, настоящий служака.
— Магазин далеко отсюда? — спросил кто-то за моей спиной.
— Отставить разговоры! Это кто там в магазин собрался?
— За сигаретами, товарищ подполковник.
Курсанты грохнули от смеха.
Подполковник поднял руку, собираясь что-то добавить, — и резко опустил. Видимо, ему уже приходилось встречаться с партизанами.
— Это же кадрированная часть, — сказал все тот же голос за спиной. — Служит одно начальство и хлеборезы. В столовую давно пора.
— Разойдись! — скомандовал подполковник.
Что-либо доказывать партизанам было ниже его достоинства. И бесперспективно.
— Строиться на обед! — послышалась команда.
Здесь торопить никого не надо было, обед считался святой обязанностью даже у партизан.
— Капустные щи могли быть и гуще, — сказал Лисин, с которым я оказался рядом и в столовой. — Сало не хочешь?
— Нет, — отказался я.
Вареное сало я не любил с детства. А некоторые из курсантов заглатывали его с удовольствием.
— Видно, на гражданке их совсем не кормили, — хмыкнул Саня. — У нас в Сочи…
Я покивал. Забыть надо про Сочи, как и про Ганцевичи, Речицу и Новогрудок. В трех последних городах я рос, и в каждом из них были свои деликатесы. В Ганцевичах я впервые познакомился с сальтисоном, паляндвицей и кровяной колбасой. В Речице все наши родственники угощали по праздникам котлетами, форшмаком и фаршированной щукой. У новогрудских хозяек особенно вкусными были колдуны, домашние колбасы и кумпяк — сыровяленый свиной окорок. Какое из блюд предпочитал Саня в своем Сочи?
— Долму, — посмотрел на меня выразительными черными глазами Саня, — шашлык по-карски и царскую форель. Знаешь, что это такое?
— Слышал, — вздохнул я. — Если нас выпустят в увольнение, пойдем в ресторан. Хоть по солянке съедим.
— Ладно, — согласился Саня. — И выпьем по рюмке.
— Не без этого.
Из-за стола курсанты вылезали неспешно. Хоть и бедноват обед, настроение все же улучшилось.
— Так и не начал курить? — спросил меня Зябкин.
— Нет, — сказал я.
— А я начал, — полез в карман шинели Зябкин. — После женитьбы, знаешь, новые привычки появляются.
А он, оказывается, женился. Какие же тогда паненки?
— Одно другому не мешает, — сказал Зябкин. — Наоборот, только укрепляет семью.
Он и студентом любил пофилософствовать. А сейчас, отработав два года в школе, и подавно.
— Директором школы еще не назначили? — спросил я.
— Берут инструктором в районо, — со значением посмотрел на меня Зябкин. — А там и в райком могу попасть.
— Партийный? — удивился я.
Володя кивнул. В отличие от меня, он знал, что такое карьера.
5
Служба на сборах проходила по давно заведенному распорядку: подъем, физическая зарядка, завтрак, теоретические занятия в классах, обед, снова занятия, ужин и отход ко сну. Как ни странно, в субботу курсантов отпускали в увольнение до понедельника в город. Понятно, касалось это только тех, кому было где ночевать.
В первую же субботу я позвонил Рае.
— Ты в Фолюше? — обрадовалась она. — Многие мои знакомые проходили там сборы.
Я на ее слова не обратил внимания. В нашей стране многих молодых мужчин призывают на сборы.
— Приходи ко мне домой, — распорядилась Рая. — Найдем, где переночевать. Все наши тебе будут рады. Особенно Галя.
— Какая Галя? — удивился я.
— Синичкина. Она с тобой на филфаке училась, курсом или двумя младше.
Действительно, с Галей Синичкиной я вместе учился. Кажется, и видел ее на совещании. Но она замужем, дочке года три.
— У нее сейчас с Сергеем сложности, — подслушала мои мысли Рая. — Говорит, разводятся. На днях тебя вспоминала.
Как тесен мир. Оказывается, в Гродно обо мне думает не только Рая, но и Галя. Все мы звали ее Галочкой. Маленькая, изящная, легкая на ногу, с приветливой улыбкой. Она нравилась многим парням, в том числе и мне. А замуж вышла за физика Синичкина, с которым я боролся на первенстве университета и легко положил на лопатки в первом периоде. Но я все-таки кандидат в мастера, а он зеленый новичок. Единственный плюс Синичкина — рыжий чуб. Им, видим