— А ты не смотри, — оглянулась на меня Галочка. — Спокойнее будешь спать.
Я хотел было сказать, что у всех воинов в нашей казарме крепкий сон, но промолчал. Не обо всех воинских секретах надо рассказывать женщинам, даже таким хорошеньким, как Галя.
— Не нужны нам ваши секреты, — сказала Галочка, не поворачивая головы. — А в Париж я поехала бы.
Но для меня в этом не было никакого секрета. Увидеть Париж — и умереть…
— Ты, когда станешь знаменитым писателем, начнешь путешествовать? — спросила Галочка, когда мы подошли к воротам кладбища.
— Обязательно, — сказал я. — Только об этом и мечтаю.
Мысли о путешествиях, к счастью, еще не портили мне жизнь.
По зимним улицам города долго не походишь, и мы зашли сначала к Рае, потом к Володе с Тамарой, а закончили свои блуждания у Инны. Там меня ждал диван, ставший таким же родным, как и кровать в казарме. Вино, песни под гитару, теплый девичий бок — что еще человеку надо?
Однако я понимал, что ни в казарме, ни в квартире Инны я долго не останусь.
Жизнь только ускоряла свой темп, и надо было успеть ухватить свой кусочек счастья. Я хорошо осознавал, что проношусь мимо него.
Но летели сломя голову и все остальные, в том числе Рая. Меня подмывало взять ее за руку, отвести в уголок и поговорить по душам. Она менее других походила на инопланетянку, мечтающую о Париже.
Однако Рая только улыбалась в ответ на мои взгляды. Исповедоваться она не хотела, да и я еще тот батюшка.
— Пойдем танцевать, — поднялась с места Галочка.
Я обнял ее за талию. Самая сладкая женщина именно та, что тебе не принадлежит. Это и есть тот самый закон подлости?
— Мы же договорились, что я приеду к тебе в Минск, — шепнула мне в ухо Галочка. — Готовь квартиру.
Однако квартиры в Минске у меня не было, лишь место в общежитии. На что она рассчитывает?
— На Господа! — засмеялась Галочка. — Если Он захочет, все у нас будет хорошо.
С этим я был согласен целиком и полностью. У нас было кому вести человека за руку — родители, начальство, друзья. А над всеми властвовал Господь. Галочка в Него верит?
— Конечно! — отшатнулась она от меня. — Я по воскресеньям в церковь хожу. А католики у нас чуть не каждый день в костеле.
Да, это был Гродно, может быть, лучший в Белоруссии город. Недаром в нем столько церквей и костелов. Хотел бы ты здесь остаться навсегда?
— Лучше в Минск, — снова прижалась ко мне Галочка. — В столице легче жить, чем в провинции.
Хорошо, что в нашей жизни есть женщины. Они знают, откуда у коня хвост растет.
С этой мыслью я и устроился на своем диване.
10
На сборах все опять вошло в свою колею. Даже прапорщик на кухне остался тот же.
— Мог бы и обидеться, — сказал я Лисину.
— На что?! — удивился тот. — Подумаешь, по морде дали. Тем более — зам по тылу.
— Не зам по тылу, а ему по скуле, — вмешался в наш разговор Зябкин. — Слышали, что с майором Петровым случилось?
— Нет.
— Получил звание подполковника и влип.
— Куда может влипнуть подполковник? — усмехнулся Лисин. — Он же не партизан.
— Жуткая история! — не поддержал его игривый тон Зябкин. — Знаешь, как в армии отмечают очередную звездочку?
— Конечно, — кивнул Александр. — Опускают звездочку в стакан с водкой и выпивают.
— Вот именно! Я, например, стакан водки выпить могу, а некоторые…
Он посмотрел на меня.
— Нет, — сказал я. — Мой батька выпивает легко, а я не могу.
История, случившаяся с подполковником Петровым, бывшим майором, действительно далеко выходила за границы обычной.
Получив на руки приказ о присвоении очередного звания «подполковник», Петров отметил это событие в кругу сослуживцев. А в Советской армии все празднования проходят по одному распорядку: наливают и пьют. Погуляв как следует, а точнее, выпив все, что было, отцы-командиры разошлись по домам. Но Петров жил чуть дальше, чем остальные, а проводить его до двери квартиры никто из собутыльников не догадался, и новоиспеченного подполковника подобрал на улице военный патруль. Наверное, он не очень хорошо держался на ногах. А может, и совсем не стоял на них. Как бы там ни было, Петрова задержали, как пишут в протоколах, в непотребном виде, доставили в комендатуру и сообщили о случившемся по инстанции.
— Отвезли в вытрезвитель? — спросил Лисин.
— Домой, — ответил Зябкин, — но лучше бы они его туда не возили.
— Почему? — удивился я.
— Жена так врезала по морде, что один глаз совсем не видит. Теперь на больничном.
— А звездочка? — спросил я.
— Какая звездочка? — уставились на меня друзья.
— Подполковничья.
— Наверное, заберут назад, — подумав, сказал Зябкин. — Будет и дальше служить майором.
— Могут совсем уволить, — сказал Лисин.
— Вряд ли, — покрутил головой Зябкин. — Он же больше ничего не умеет, только стрелять и маршировать.
Кстати, на прошлой неделе нас возили на стрельбище, и командовал стрельбами как раз Петров.
— Не уволят, — согласился я. — Это же не измена родине, обычная пьянка.
— Зигзаг удачи, — вздохнул Лисин. — Почему он случается в самый неподходящий момент?
— Иначе не было бы интереса к жизни, — хмыкнул я. — Спали бы не только ночью, но и днем. Посмотри на наших партизан — байбаки!
— Не все! — запротестовал Зябкин. — Я, например… Слушай, а из нашей части можно выйти другим путем, не через КПП?
— А что?
Теперь мы с Лисиным уставились на товарища.
— На КПП Наталья будет ждать, — вздохнул Володя. — Она знает, когда наши сборы заканчиваются.
— Проститься хочет? — спросил я.
— Проститься! — хохотнул Зябкин. — В ЗАГС она хочет. Сказала, из Гродно меня не выпустит.
— У тебя семья, — сказал я.
— Это ты знаешь, что семья. А ей никто об этом не говорил.
— Придется через забор! — присвистнул Лисин.
— Высокий…
Мы посмотрели на кирпичное ограждение вокруг воинской части, возвышавшееся неподалеку.
— Не все так просто! — вспомнил я любимое высказывание Славы Кирзанова.
— Зато жизнь бьет ключом! — подмигнул мне Лисин.
— И больше по голове… — согласился Зябкин.
Сборы заканчивались. На кухне снова стали плохо кормить, но на это уже никто не обращал внимания. В казарме воцарился дембельский настрой, а это самое вредное из всего, что бывает на службе. Даже есть не хотелось.
В прошлые выходные я распрощался со своими гродненскими друзьями. Произошло это на квартире у Раи.
— Где родители? — спросил я, когда она открыла мне дверь.
— В санатории, — усмехнулась она.
— Значит, ночевать буду у тебя?
— Ночуй.
— Галочка придет?
— Ей дочку не с кем оставить.
— Есть Синичкин.
— Вот он и не отпускает. Хватит, говорит, по задворкам шляться.
«А мы и не ходили по задворкам, — подумал я. — Один только раз на кладбище заглянули».
— Упустил девушку, — покивала Рая. — А она у нас самая красивая. К Инне тоже под бочок не пристроился. Думаешь, мы просто так тебя к ней подселили?
— У нее тоже дочка, — сказал я.
— И нет мужа. Эх ты, офицер!
Я стал красный, как свекла, в большом зеркале, стоявшем в прихожей, это было хорошо видно.
— Что означает название улицы Фолюш? — спросил я.
Вопрос был нелепый, но мне это и надо было.
— Не знаю, — пожала плечами Рая. — Видимо, что-то польское. Снимай ботинки и проходи.
Мы выпили вина, послушали песни Володи, и я лег спать на диване, который был значительно больше, чем у Инны. Никто меня не беспокоил, и я хорошо выспался.
В последний день сборов у КПП действительно дежурило несколько выряженных девчат. Они напряженно высматривали своих ухажеров, но через ворота те не проходили. Я знал, что Зябкин с соратниками направились в тыл, туда, где в ограждении был потайной лаз. Ни одна воинская часть в нашей стране без него не существовала.
Часть шестая
Шарж
1
— Ну что, люты больш браўся завеямі? — подмигнул мне Саня Камлыга.
Он учился на филфаке двумя курсами младше меня, и мы сначала играли вместе в КВН, а теперь соперничали на баскетбольной площадке. Саня женился на моей одногруппнице Тамаре, и я иногда заходил к ним домой. Тамара, кстати, нравилась всем ребятам, которых я знал, но выбрала Камлыгу. Видимо, имела на то основания. Высокий, бородатый, остроумный, преподает болгарский язык на филфаке. Это был, что называется, счастливый брак.
— Браўся, — кивнул я.
Я не обижался на подначки друзей. Нравится им начало моего рассказа «В февральскую вьюгу», и ладно. Камлыга придумал еще одну шутку обо мне. «У Шуры шары, шоры и шайба», — обязательно говорил он при встрече. Все смеялись и добавляли к шарам и шорам шарфик, шкаф и даже шушун. Не хватало одного шурупчика. Так меня дразнили пацаны в Речице, где я учился с пятого по восьмой класс. Но слово «шурупчик» было чужим для филологов, и я с ним не вылезал.
Кстати, Шуриком меня звали только родители.
— Саньки, идите за стол! — позвала из кухни Тамара.
Сегодня я зашел к ним после баскетбола. Саня с Тамарой жили у ее родителей. Отец, Иван Иванович, был деканом филологического факультета пединститута, и квартира у него была большая.
— Чем занимаешься? — спросила Тамара.
— Работаю, — пожал я плечами.
— Иногда смотрю твои передачи, — улыбнулась уголками губ Тамара. — Мало чем отличаются от других передач Белорусского телевидения.
От этой ее улыбки уголками губ мне всегда становилось не по себе.
— Если бы отличались, меня бы давно оттуда выгнали, — сказал я. — Норовистых коров в колхозном стаде не держат.
— А передача про Короткевича получилась хорошая, — сказала Тамара. — Выговор за нее получил?
— Нет, — качнул я головой. — Выговор был за выступление поэта Антона Белькевича.
— Не те стихи прочитал?
— Те, но после того, как он полез под стол, передачу пришлось остановить.
И я рассказал, что произошло в студии на передаче «Поэзия».