— А ты послушай, как я стал Столяровым.
И он поведал нам свое семейное предание.
Дед Столярова был выкрест, то есть еврей, принявший Православие. Началась Первая мировая война, и его забрали в армию. «Фамилия?» — спросил писарь из призывной комиссии. «Хаим Лейба Модель», — назвал дед имена своих предков. «Профессия?» — снова спросил писарь. «Столяр». «Столяров», — записал в свидетельстве писарь.
Мы засмеялись.
— Можно ехать на историческую родину, — сказал Сухно, отсмеявшись. — Там примут.
— Писари всюду одинаковы, — сказал я. — Вы ведь воевали?
— Воевал.
— Ветерана всюду примут. Это самые заслуженные люди на земле.
Столяров поднялся и принес еще три рюмки с бутербродами.
— Обязательно приходи на следующей неделе в бюро, — сказал он мне. — Тебя Чигринов выделяет среди молодых.
Это было приятно слышать.
— А меня никто не выделяет, — посмотрел на меня из-под очков Сухно. — Я сам выделился. И рисую тех, кого захочу.
— У тебя редкая профессия, — сказал Столяров. — Шаржистов всегда было мало, даже в Москве.
— В Москве есть несколько, — согласился Сухно, — но я лучше.
— Кто тебе сказал?
Мы со Столяровым переглянулись.
— А это видно, — пожал плечами Сухно. — Рисуй не рисуй, а мои шаржи лучшие. Я, может, один во всем мире.
Я еще студентом знал, что Сухно скромность не присуща. Догадывается ли об этом Столяров?
— У талантов скромности не бывает, — махнул рукой Столяров. — Тебе только пить надо меньше.
— А я брошу, — сказал Михаил. — Еще полгода попью — и брошу. Организм не позволяет.
Это были первые трезвые слова, которые я услышал от Миши. Может, и правда бросит?
— Я уеду в Израиль, а Миша бросит пить, — кивнул Столяров. — Может, не через полгода, но через год обязательно. Попомни мое слово.
Я через плечо посмотрел на бармена. Здесь, в Доме литераторов, спиртное в баре стоило столько же, сколько в магазине. Поговаривали, что этой поблажки для писателей добился Шамякин, который, кроме должности первого секретаря Союза писателей, занимал пост председателя Верховного Совета республики. И если тебе повезло попасть в этот бар, не спи, как говорил языковед Степун, в шапку.
— Иди, — сказал Михаил. — За это я нарисую на тебя шарж. Тем более с твоим носом это легко сделать. У тебя он больше, чем у Столярова.
Столяров хмыкнул.
Я поднялся и пошел к стойке. Чего только не выдержишь, чтобы тебя нарисовали. Правда, известных писателей Сухно при этом не оскорбляет, одних молодых. А если они еще и друзья…
К столу я вернулся с тремя рюмками и двумя бутербродами.
— А на меня, значит, пожалел денег? — посмотрел на тарелку с бутербродами Миша.
— Ты все равно не закусываешь, — сказал я.
— А сейчас закусил бы. Ну, тем больше ты будешь похож на себя на рисунке. Но это не мой выбор.
— Хлопцы, не ссорьтесь, — положил нам руки на плечи Столяров. — Вы даже не подозреваете, как я вам завидую. Там у меня таких друзей не будет.
В баре несколько раз подряд включили и выключили свет. Надо было расходиться по домам.
4
— Позвони Юзику и спроси, почему он не на работе, — велел мне Тисловец. — Сценарий надо сдавать, а его нет.
Я сел за стол и набрал номер. Трубку поднял Сережа, сын Юзика. Недавно я его видел в редакции.
— Сколько тебе лет? — спросил я мальчика.
— Даст Бог, в воскресенье шесть будет, — ответил он.
Воскресенье было вчера. А неделей ранее Сережа приехал из деревни от бабки.
— Где папа? — спросил я.
— Бацька з дзядзькам сядзяць на кухні, п’юць гарэлку і закусваюць селядцом! — ответил Сережа.
В переводе на русский язык: «Папа с дядей сидят на кухне, пьют водку и закусывают селедкой».
«Прекрасный белорусский язык, — подумал я. — Но он недавно приехал из деревни, еще не отвык».
— Ну? — послышалось из кабинета главного редактора.
— Заболел, — ответил я и положил трубку. — Через пару дней выйдет и сдаст сценарий.
— Чем это он заболел? — вышел из своего кабинета Тисловец. — Чтобы Юзик заболел, нужна эпидемия. Да и та не возьмет. Ничего не передавал?
— Нет, я говорил с сыном.
Валентин Николаевич с подозрительностью посмотрел на меня, вздохнул и вернулся в свой кабинет.
«А он хорошо знает подчиненных, — подумал я. — Обо мне тоже догадывается?»
— О тебе пока что нечего знать, — услышал я, — но через год-полтора… Сухно шарж на тебя еще не рисовал?
— Нет, — сказал я.
Мы прекрасно слышали друг друга из своих кабинетов. Людей в редакции сейчас было немного.
— Талантливый, гад… — сказал редактор после паузы. — Жена с утра до вечера смеется.
— А вы порвите газету с шаржем.
— Я порвал, но она пошла в киоск и скупила все экземпляры. Еще и соседям показала.
«Вот, а ты жениться хочешь, — посмотрел я на портрет Якуба Коласа на стене. — А, дядька Якуб?»
«Женитесь, паничи, да знайте скутка, — усмехнулся классик, — три дня веселья, целый век смутка».
«Скутак» по-белорусски — результат, «веселье» — свадьба, а «смутак» — печаль.
Да, классики плохого не посоветуют. Что бы мы без них делали?
«Пиши, хлопец, — посерьезнел дядька Якуб. — Может, повезет, и тебя станут читать. Но что будет с народом, и там не знают». Классик кивнул вверх.
«Что-то у него сегодня настроение пессимистичное», — подумал я.
«Глядя на вас, хочется слезть со стены и в урну, — вздохнул дядька Якуб. — Ну что за стихи вы читаете с экрана людям?»
Я хотел было сказать, что к стихам не имею отношения, но только покачал головой. Какая классику разница, кто и к чему имеет отношение?
«А портрет пусть твой друг нарисует, — строго посмотрел на меня дядька Якуб. — Что-то же должно от нас остаться».
— С кем ты тут говоришь? — показался в двери Тисловец.
— Ни с кем, — ответил я.
— Я все слышу, — посмотрел по сторонам главный редактор. — За окном кто-то?
Наша редакция находилась на первом этаже, и иной раз мы переговаривались друг с другом через окно.
Но на улице было пусто.
— Черт знает что в редакции происходит! — махнул рукой Тисловец. — Нет, я разберусь, чем они там болеют. Где Микола с Романом?
Я пожал плечами.
— Микола в студии, на записи, Роман в издательстве штаны просиживает, — вспомнил Валентин Николаевич. — Нет, у нас у всех книжки выходят, но чтобы днями снимать с редактором вопросы… У тебя книжка в издательстве идет?
— Идет, — ответил я.
— Вот видишь. Рассказы?
— Повесть «Городок» и десяток рассказов.
— Повесть про детство?
— Конечно, — сказал я.
— Мне тоже надо было бы про детство написать, но я сразу начал с заводской темы. Кому-то ведь надо и об этом…
Я сочувственно покивал.
— А ты что, с этим Сухно вместе учился?
— Он шел двумя курсами ниже.
— Рисовал уже студентом?
— Да.
— И что, никто из вас не дал ему по морде за паскудные рисунки?
— Мы хлопцы смирные.
— Смирные!
От возмущения у Валентина Николаевича поднялись торчком волосы вокруг лысины и растопырились руки. Сейчас он как две капли воды был похож на себя на шарже Сухно.
— Я тоже спокойный человек, — сказал Тисловец, остывая, — но если бы выпил полстакана…
Я знал, что нашему главному полстакана как слону дробинка, но промолчал. Если человека допечь, он и от дробинки ошалеет. Правда, на Михаила у меня не поднялась бы рука и от литра водки.
— Потому что у тебя за плечами еще ничего нет, — объяснил Валентин Николаевич. — А написал бы, как я, пять книг про рабочего человека и занял бы должность — и ты не выдержал бы. Творческого человека обидеть легко. А ты вот боксера какого-нибудь нарисуй!
Боксеров Михаил еще не рисовал, разве что балерин. Надо посоветовать…
— Не такой он дурак, как кажется, — хмыкнул Тисловец. — Художников, и тех редко рисует. Пользуется, что писатели люди не мстительные. Рыдакторы, одним словом.
Вчера ассистентка режиссера Лена Павловская принесла ему на подпись микрофонную папку, на которой значилось: «Режиссер — Павловская, рыдактор — Кожедуб».
Главный сразу же вызвал меня и Павловскую к себе.
— Рыдактор — от слова «рыдать»? — спросил он, показывая папку.
— А что, по-белорусски разве не так? — округлила глаза Лена.
Они у нее и без того были большие.
— Прежде чем нести папку на подпись главному, — с укоризной посмотрел я на ассистентку, — надо показать ее старшим товарищам.
Я на год или два был ее старше.
— Подумаешь! — фыркнула Павловская.
— Вон отсюда! — схватился за телефонную трубку Тисловец. — Начальству надо звонить!
Он не любил, когда молодежь при нем ссорилась. Но сегодняшний разговор показал, что еще больше он не любил шаржи, какие молодые художники рисовали на маститых писателей.
5
Моя рукопись книги под названием «Городок» вышла в издательстве на финишную прямую.
— Пойдет в серии «Первая книга прозаика», — сказал Жарук. — Зато в очереди стоять не будешь.
— В какой очереди? — не понял я.
— Издательской, — усмехнулся он. — В нашей стране без очереди нельзя. За водкой, и той нужно стоять.
— Ну, водку мы покупаем без очереди, — тоже усмехнулся я. — Другое дело — джинсы.
Мы посмотрели друг на друга. Я был в джинсах, Жарук — в обычных штанах.
— У нас такая униформа — джинсы и кожаный пиджак, — объяснил я. — Без них на работу не пустят.
— За пиджаком в Польшу ездил?
— Из Венгрии привезли.
— Пока не научимся изготовлять свои шмотки, так и будем стоять в очереди, — покивал Жарук. — В «Маладосць» рассказ отнес?
— Отнес.
— А в «Полымя»?
— Нет.
— Почему?
— Для «Полымя» я чересчур молод.
— Неси. Пусть привыкают. Напечататься там, конечно, непросто, но не боги горшки обжигают. Да и твой друг там работает.
Слава Кирзанов, кстати, недавно спрашивал, почему я не даю им свои рассказы.
— Без очереди прочитаю, — сказал он.