– Ну как там, у НАС?
То есть именно «у нас». Значит, Родина все-таки осталась здесь, и про свою теперешнюю жизнь они всегда говорят «у НИХ».
И все без исключения жалуются, что скучают.
В моей жизни был период, когда я тоже примеривалась к той жизни, зарубежной. Была практически готова уехать в Германию, но нет, вовремя поняла, что не мое, не смогу. Вот лично я не смогу. И это при том, что бываю в Германии часто, хорошо знаю язык, знаю, как общаются люди между собой. Вроде бы все ясно, и, тем не менее, все чужое. Я понимаю, что жить в этой стране лучше, легче, приятнее, и воздух чище, но все не наше. И когда я задерживаюсь в Германии больше чем на неделю, мысли только о том, что скорее бы домой, где можно включить радио, а там споют нашу песню, где можно в любой момент позвонить маме или сестре; где все твое, и все родное.
Конечно, в последнее время все поменялось, можно просто часто ездить туда-сюда, жить на два дома, чтобы не уставать ни от заграничной чистоты, ни от грязи у нас.
Раньше все было не так, и это «не так» было еще совсем недавно, лет пятнадцать назад. У нас тогда была совсем другая жизнь – бедная, непростая, за границу выехать было нельзя, а очень хотелось. Поэтому-то, наверное, и думалось: «А вдруг вот там и решатся все проблемы, там заживем богато и счастливо». Конечно, мысли эти были, наверное, у многих, но авантюристами рождаются не все. Все-таки здесь и крыша над головой, и кусок хлеба… А там?
Когда я узнала, что уезжать собирается Саша, удивлению моему не было границ. С Сашей мы жили в одном доме, часто видели друг друга на улице, знали, что соседствуем, здоровались, но знакомы не были. Хотя было понятно, что есть друг к другу приязнь, и общение было бы обоим интересно, но как-то нас никто не познакомил, и повода вроде не было.
Но пообщаться нас тянуло, и повод к знакомству нашелся, и стали мы с тех пор дружить семьями.
Саша по национальности еврей. Почему-то все евреи на расстоянии чувствуют мою к ним принадлежность, хотя всю жизнь я эту принадлежность скрывала очень тщательно. И, как мне кажется, внешне я на эту родову и не похожа. Еврейка-то у меня только бабушка по маминой линии, правда, что ни на есть самая настоящая, с очень типичным именем – Рахиль Моисеевна – и с многочисленными родственниками: Фридами, Соломонами, Ханонами и Ревекками. Бабушка жила в другом далеком городе, вокруг меня все и всегда говорили, что евреи – это плохо, и быть евреем – это стыдно. Я себя еврейкой не считала никогда, бабушка жила очень далеко, как ее зовут, меня никто не спрашивал. Где-то в глубине души я тоже думала, что нет в этих евреях ничего хорошего. Сама на них бочку не катила, но и на их защиту не вставала. Можно сказать, относилась к еврейскому вопросу индифферентно. Меня это никогда не касалось.
А историю бабушки воспринимала с любопытством.
Когда мы с мамой приезжали к ней в Сибирь, я с удовольствием ходила в гости ко всем еврейским родственникам. Встречали нас всегда и везде очень радушно. Люди были красивые, с пышными черными кудрявыми волосами и такими же пышными формами. Имен они своих не стеснялись и ничего экзотического друг в друге не видели. Соседи моих родственников тоже не видели трагедии в том, что живут рядом с евреями. Может, это отличительная черта маленьких городков вообще, тем более сибирских, где люди вообще добрее друг к другу, открытее. И здесь вообще не важно, кто ты по национальности, в тебе видят в первую очередь человека, и если человек ты хороший, то с тобой будут общаться, дружбой с тобой будут гордиться. Все совсем по-другому, не так, как в Москве.
После каникул у бабушки я приезжала в свой родной город, и опять начинались какие-то странные разговоры, где главной темой было: «Что от них хорошего ждать, они же евреи!»
Бабуся приехала к нам жить уже очень пожилой и больной женщиной. И никогда бы не приехала, если бы не тяжелая болезнь. Она очень любила и родню, и свой город, но понимала, что мама не может больше разрываться между нами и ней и жить постоянно в самолетах.
Пришлось мне осознать, что в доме живет Рахиль Моисеевна, которая, кстати, ничего удивительного в своем имени не видела, а, наоборот, очень даже им гордилась и благодарила своих родителей за то, что они дали дочери такое имя красивое. Впрочем, имена сестер – Фрейда и Мария, как и братьев – Исаак и Израиль, – нравились ей не меньше.
Больше всего меня волновало, что же я скажу своим подругам, как они будут жить с мыслью, что всю жизнь дружили с еврейкой? И представляла я себе, что будут они по поводу и без повода говорить: «Ага, теперь-то понятно, почему она сделала так, а не по-другому. Вот она, ее национальная сущность!»
Во мне говорило малодушие, и проблем не хотелось, и гусей дразнить тоже. И не хотелось личное выносить на суд общественности. Поэтому для подруг бабуся Роня стала просто бабушкой. Правда, я всегда опасалась, что бабуся сама начнет представляться, чтобы и мои подруги подивились на красоту ее имени. Как-то мне все время ловко удавалось выкручиваться из этой ситуации, хотя сейчас я уже думаю, что бабуся и сама понимала мои страхи и никогда бы меня не подвела.
Периодически среди знакомых появлялись евреи. И всегда это были люди очень умные, талантливые, красивые, с ними всегда было интересно общаться. И надежность в них была, и интеллект недюжинный. А их жизнь была между тем очень непростая. Им постоянно надо было доказывать, что они не хуже других, что они тоже имеют право. Их не принимали на хорошую работу, зарезали их на экзаменах в престижные вузы.
Был у меня друг Димка Фришман, вот его тоже в МГУ на мехмат не приняли, хотя он побеждал на всех математических олимпиадах, и парень был очень головастый. Для Димки это была просто трагедия жизни, и тогда я впервые услышала: «Сволочи все, никому тут ничего не докажешь, валить отсюда надо!»
Когда я работала в Институте повышения квалификации, со мной вместе трудилась над повышением квалификации работников профтехобразования Софья Бреннер – необыкновенно эффектная женщина лет сорока пяти. Она была высокая, стройная, с огромным носом, который ее ничуть не портил, а, наоборот, добавлял шарма еще больше. С ней было невероятно приятно общаться, она была удивительно интеллигентной и воспитанной. Мне всегда на нее хотелось походить манерами, но я понимала, что, во-первых, не дотягиваю, во-вторых, не хватит терпения так общаться постоянно. Ну, можно день постараться, а если все время слова и выражения подбирать, да еще и улыбаться при этом, и говорить тихим и мелодичным голосом, – так и надорваться можно!
Вот так красиво пообщавшись со мной недельку, Соня заявила:
– А ведь ты, деточка, из еврейской семьи…
– А что, неужели похожа, вроде не такая уж я и черная, и фигура у меня совсем даже не еврейская, и нос? Больше у меня сестра смахивает. И то скорее на армянку.
– А ты общаешься по-особенному, и вообще мы, евреи, друг друга чувствуем.
Вот это было верно. Все евреи чувствуют нас с сестрой издалека, мимо не пройдут.
Соня была первым человеком, который на моих глазах уезжал в Израиль. Я тогда не задумывалась, куда она едет, к кому; она была значительно старше, и знакомы мы были не так близко, чтобы она делилась со мной своими планами.
И Соня почему-то говорила не о том, как будет там. Главное, за что она переживала, это как весь багаж уместить в разрешенные при выезде 40 кг.
Очень тщательно распродавалось все, от мебели до скатертей. С особым напряжением сотрудницы ждали, возьмет Сонька новые сапоги на каблуках или все-таки продаст. Все с ней дружили в надежде на эти сапоги. Мне, несмотря на еврейское родство, Соня не предложила ничего, я даже на проводах не была. Хотя я была единственной, как она считала, еврейкой в нашем дружном педагогическом коллективе.
Потом долетали какие-то обрывочные сведения о Соне. Бывшие коллеги завидовали. А чему? Из слухов было понятно только то, что Соня живет за границей. Хорошо она там живет или плохо, было непонятно. То есть где-то маячило всегда слово «трудно». Ну так и у нас трудно. Но там же все-таки заграница!
И никак я не могла согласиться с тем, что такая красивая женщина, с виду такая успешная, и не бедная, почему-то теперь трудно живет там. Ну и жила бы себе трудно здесь. Здесь все знакомое, родное. Ну евреев не очень много, но попадаются же. Тем более, она их за версту чует. И потом, что-то никаких особых трудностей, во всяком случае по работе, я у нее не замечала. Лекцию прочитает (а по-моему, просто походит царственной походкой между студентами, обведет всех своими горячими черными глазами) да кофе пить, да кино вчерашнее обсуждать, да наших учителей всяким еврейским премудростям учить. Вот, например, мне одна ее мудрость очень нравилась: «Ставку в семье нужно делать на кого-нибудь одного. Главное, это правильно выбрать, кто успешнее – муж или жена, у кого лучше получается деньги зарабатывать. И все! Дальше все помогают тому, кого выбрали. А он, тот, кого выбрали, уже старается за всех. И убрать все амбиции! И понять, что все делается на благо семьи и для семьи. И в итоге все будет общее, потому что избранник понимает: без общей поддержки у него никогда бы и ничего не получилось!»
Вот такая у нас Соня умная была. А все равно уехала и канула в лету.
Тому, что Саша собирается уезжать, я долго не верила. Просто не понимала, ну ему-то зачем?! Лет уже тридцатник. Все в жизни уже вроде сложилось. Может, и не совсем так, как хотелось бы. А кто вообще знает, как надо, как правильно?
Саша закончил Медицинский институт и работал патологоанатомом. Работка, конечно, та еще, но Саша ее сам выбрал. Врач из него, прямо скажем, был никакой.
Ну, куда должен податься мальчик из еврейской семьи? Конечно, во врачи! Способностей, правда, у Саши к этому не было и желания тоже. Но институт закончил, хоть и с трудом. Думаю, еврейские связи помогали вовремя сдавать экзамены.
Саша человек был честный, понял быстро, что как врач он может просто кого-нибудь угробить, и пошел работать с мертвяками. Там тоже, между прочим, надо было работать, как ни странно. Сашиной задачей было вскрыть больного и установить причину смерти. Вопрос для Саши это был непростой, он сам всегда удивлялся: что это человек помер, и причину определить не мог. Помогали опять друзья – врачи-евреи. Они писали заключение, а Саша переводил им с английского на русский медицинские статьи. У Саши были способности к языкам, вот этого у него было не отнять!