— Я передумал, — сказал Райс. — С «шотландскими быками» я не пью, да и жалко оставлять неоконченной хорошую драку.
Гробовая тишина. Мо шепчет мне на ухо:
— Теперь не теряйся. Бери-ка вон ту ножку от стула. Поползли, будем бить их по ногам.
Стороны разделились. «Быки» собрались справа от стойки, наши слева. Никто не тронулся с места, пока Афель Хьюз не снял очки — верный признак, что дело принимает серьезный оборот. В углу Эванс-могильщик надевал на руку кастет. А когда Уилл Бланавон перескочил через стойку, сжимая в руке коловорот трактирщика, «быки» с Пробертом во главе бросились в атаку.
Вот это был бой!
Если бы древние кельты так дрались с легионерами, как мы в тот вечер с «быками» из Блэквуда, римлянам никогда не удалось бы построить Карлеон. Бойцы валились на пол, как подпорки в шахтах. Афеля Хьюза сбили с ног, прежде чем он успел спрятать очки, а на нем оказался мистер Робертс. Большой Райс опять свалил Проберта на колени, Грифф Хоуэллс молотил всех подряд, не разбираясь, а Оуэн залепил одному «быку» такой великолепный хук левой — просто картинка! Тот рухнул замертво — хоть сейчас хорони. Другому эта скотина Билли Хэнди вцепился между ног и стал выкручивать так, что бедный «бык» весь дергался и орал благим матом. Таким манером Билли заставил его пятиться до самой двери, а затем отправил пинком в канаву. Билли всегда дрался подло — чего-чего, а этого в драке касаться не положено. Мы с Мо ползали под ногами дерущихся, на всякий случай стукали по головам лежавших на полу и били по ногам тех, кто еще стоял. Я помогал мистеру Хьюзу искать очки и вдруг оказался лицом к лицу с Билли Хэнди, который тоже опустился на четвереньки и приноравливался применить свой прием к другому «быку». Я размахнулся и изо всех сил огрел его ножкой от стула по голове.
Сроду не видал я такого столпотворения. Пол был усеян битым стеклом, люди скользили, падали и рвали себе штаны в клочья. Большой Райс бил Проберта ногами, и тот ревел так, что уши закладывало — нога у Райса была громадная, и сил он не жалел. Уилл Бланавон, обмякнув, лежал в углу. Мистер Гволтер раскинулся на спине, а под ним — мистер Робертс и два «быка», а Оуэн и Грифф Хоуэллсы за нехваткой «быков» колотили друг друга. С «быками» было покончено, когда Полли Морган бросила в окно камешек и завопила:
— Солдаты!
— Извините, мне пора, — сказал Мо, оттолкнул меня и, разбив ногой стекло, выскочил в ближайшее окно. Я за ним, за мной остальные — просто удивительно, как быстро покойники воскресают и бросаются наутек при появлении солдат. На улице толпились вышедшие из молельни прихожане; они качали головами, размахивали библиями. Я ринулся прямо через толпу, промчался по Северной и Главной улицам и спрятался на кладбище. Там, укрывшись среди надгробий, я отряхнулся, почистил одежду и потом, сунув руки в карманы и посвистывая, направился к дому и перемахнул через заднюю калитку.
Отец стоял, прислонившись к сараю, и, держа в руке трубку, глядел на луну.
— Что-то сегодня в поселке шумно, — заметил он, словно начиная разговор с гостем.
— Да, — ответил я. — Просто противно — как соберется общество, так каждый раз одно и то же.
— Ты видел шествие?
— Нет. Я шел из Абергавенни.
— Значит, ты и солдат не видел?
Я изобразил на лице изумление.
— Пошли сходим туда, — сказал он. — Я как раз хотел прогуляться. Посмотрим, как они ловят этих скандалистов.
Он улыбнулся, взял меня за плечо и вывел за ворота.
Мы пошли по залитой лунным светом Северной улице. Возле «Барабана и обезьяны» собралась толпа пьяных ирландцев, а среди них виднелись конные солдаты, высматривавшие нарушителей спокойствия. Благочестивые прихожане все еще толклись около Стаффордширского ряда, бормоча и отплевываясь. Тут же был Томос Трахерн.
— Опять пьянство и драки, — сказал он отцу. — Каждый раз, как у пьяниц из общества праздник, поселку покоя нет. А сегодня вдобавок приходили агитаторы и раздавали союзные карточки, а уж о бунтовских речах и оскорблении особы монарха я не говорю.
И он с низким поклоном улыбнулся мне.
— Рад видеть тебя с отцом, Йестин Мортимер, а не в такой дурной компании. Доброй ночи.
— Мистер Трахерн тобой, похоже, доволен, — сказал отец, когда мы дошли до Кэ Уайта.
Здесь тоже полно зевак, кажется, все жители поселка высыпали на улицу, машут руками и стрекочут, как сороки: ай-ай-ай, какой срам, как только людям не стыдно. Тут уж никому не дают спуска — ни мэру Абергавенни, ни самому Вильгельму Четвертому. Завидев хихикающую Полли Морган, я стал сморкаться, чтобы закрыть лицо, а как только опустил руку, столкнулся нос к носу с Билли Хэнди и Дигом Шон Фирнигом. Билли был белый как полотно — все еще давала себя знать ножка от стула, — но он расплылся в любезной улыбке и низко поклонился отцу.
— Добрый вечер, мистер Мортимер.
— Добрый вечер, мистер Хэнди.
— Приятный сегодня вечерок, мистер Мортимер!
— Очень приятный, мистер Хэнди.
— Слишком приятный, чтоб добрым людям путаться с «шотландскими быками» и анархистами и бить друг друга по голове ножками от стульев, — сказал Диг Шон Фирниг и снял с головы Билли Хэнди шапку: на темени у того красовалась шишка величиной с утиное яйцо — моя работа.
— Дубовыми ножками от стульев, — мрачно пояснил Билли Хэнди.
— Но мы до этого сукина сына еще доберемся, извините за грубое слово, дьякон, — сказал Диг Шон.
— И скоро, — добавил Билли Хэнди. — Он меня изукрасил, но я его не так еще отделаю, и уж в ход пойдут не ножки от стула, а железные прутья, не так ли, Йестин Мортимер?
— Ясно, — сказал я.
Мы пошли дальше и свернули на Главную улицу.
— Скверное это дело — ударить человека вооруженной рукой, — сказал отец, — даже такого, как Билли Хэнди! Благодарение Богу, что мой сын не совершает подобных подлостей, а не то мне пришлось бы отбить у него к ним охоту кнутом. По мне нет хуже человека, чем тот, кто нападает сзади.
— Да, — ответил я, вспотев.
Около школы тоже толпился народ. Многие кивали или с уважением кланялись отцу. И вдруг к нам подошел мистер Гволтер — один глаз заплыл, шарф в крови, пивной дух такой, что зайди он в молельню, весь лак со скамей облез бы.
— Руку, мистер Мортимер, — шатаясь, воскликнул он. — Мы с товарищами из общества проучили-таки «быков», и я горжусь этим. И если мой Уилли вырастет таким, как ваш Йестин, храбрым и сильным, как лев, я Бога благодарить буду.
— Да, да, — сказал отец с улыбкой, которую приберегал для недоумков, и легонько отодвинул его. — А теперь иди-ка, брат, домой к жене.
— А пить Йестин умеет — не в вас пошел, — продолжал Гволтер (я мысленно посылал на его голову все известные мне проклятия), — знаю, что вы в рот спиртного не берете. Но по части драки он вас стоит. А как он себя сегодня показал! Я теперь на него поставлю хоть против Большого Райса.
— Всего хорошего, мистер Гволтер, — сказал отец, решительно отстраняя его с дороги, и мы двинулись дальше. Я шел и чувствовал, как все во мне холодеет.
— До чего человека пьянство доводит, — проговорил отец, когда мы отошли подальше. — От пива да от драки у него в голове помутилось — путает тебя, видно, с Мо Дженкинсом.
— Да, — ответил я. По спине у меня ползли мурашки.
— Тот ведь всегда в шествиях участвует и пьет на праздниках общества?
— Да, — ответил я.
— А ты был в Абергавенни и к «Барабану и обезьяне» даже близко не подходил, так ведь?
Я закрыл глаза. Пот лил с меня градом.
Дальше мы шли молча. Я искоса поглядывал на его белую рубашку. На душе у меня кошки скребли. Я солгал отцу первый раз в жизни, и, кажется, это будет последний — вид у него был страшный.
— Отец, — сказал я, останавливаясь. — Я пил с Мо Дженкинсом на их празднике и ходил с шествием и дрался ножкой от стула.
— Молодец, сынок, — ответил он, глазом не моргнув. — Никогда не жди, чтобы тебя выдал иуда. Легче мне потерять обе руки, чем слышать ложь из уст своего сына. Ты хороший мальчик, Йестин.
Никогда в жизни я не чувствовал такого облегчения.
— Спасибо, отец.
— Но ты солгал, хотя и признался во лжи, — продолжал он, — и за это должен быть наказан. Пошли теперь домой, и я тебя так проучу, что до Рождества не забудешь.
Мать сидела за прялкой у очага и, казалось, вся ушла в работу. Эдвина в углу читала Библию. Ни та ни другая бровью не повела, когда я вошел в комнату, и я понял, что здесь час назад меня судили, признали виновным и произнесли приговор.
— Пошел в спальню, — сказал отец. — Пьянство и драки нельзя терпеть в порядочной семье, их надо искоренять, пока не поздно.
— О Хайвел, — всхлипнула мать.
— Замолчи, женщина! — прикрикнул на нее отец. — Ты что, хочешь, чтоб мои дети пили, дебоширили и дрались ножками от стульев? Не можешь на это смотреть — уйди куда-нибудь.
Мрачное место — лестница, когда она ведет к месту казни. Каждая ступенька скрипит, как телега, в которой преступников возят на плаху. Вхожу в спальню. Сажусь на кровать Морфид и жду. Дверь отворяется — вскакиваю на ноги. Но это мать.
— Мальчик мой! — со слезами говорит она. — Что ты наделал! Отец еще ни разу не бил никого из детей.
— Не расстраивайся. Это мне надо расстраиваться.
— Милый мой, — шепчет она, — это все из-за пьянства. Ну, с обществом связался, ну, подрался — это пустяки, но пьянство — это дьявол, это горе в доме, так что уж потерпи ради меня, хорошо?
Вот утешила!
— Иди-ка скорей вниз, — говорю я, — а то тебе тоже достанется.
Только ушла мать, пришла Эдвина. Куда девался весь лед — ревет в три ручья.
— Йестин, — рыдает, — о, Йестин!
Беда с этими женщинами — только что сердились, а через минуту слезы льют от жалости. Дрожат, с лица побледнеют, руки трясутся, хотят тебя укрыть, утешить, защитить. Слабые создания, и ты с ними слабеешь. Ну их.
Лучше уж иметь дело с отцом.
Хлопнула задняя дверь, хлопнула дверь на кухню.
— О, Хайвел! — воскликнула мать и повисла на нем.