Я не ответил. Не посмел. Его несправедливые попреки жгли меня как огонь. Из глупого упрямства он ничего не желал слышать о союзе, а расплачиваться за это придется не только нам, но и матери и сестрам. Он презирал наше поколение за то, что мы не хотели пресмыкаться перед хозяевами, как пресмыкался он сам, как пресмыкался его отец. Из-за их слепой покорности и понадобились союзы; ведь если бы прибыль делилась честно, хватило бы на всех. В то утро я по-новому увидел моего отца: арендатор, который низко кланяется, когда мимо проходит помещик. Он не хотел, чтобы мы сопротивлялись хозяевам, пившим нашу кровь. Он был против союзов, которые отстаивали интересы рабочих; против обществ взаимопомощи, которые кормили голодных; против Хартии, которая обещала нам человеческие права и была создана смелыми и мудрыми людьми — людьми вроде Ловетта и О'Коннора, героев моего поколения.
Мы шли по дороге, а заря разгоралась все сильнее. Наверное, где-то шли и другие скебы, которым придется поплатиться за свою смелость, но когда мы спускались к печам Гарндируса, мне казалось, что мы — единственные хозяйские прислужники во всей стране.
Подошла новая смена, из печей выпускали чугун, и на лицах вокруг я видел ненависть. Десятник Идрис стоял у Второй печи, подтягивая пояс.
— И чего вы лезете на рожон? — сказал он. — Образумился бы ты, Мортимер: Дай Проберт неподалеку, а у тебя две женщины в доме.
Рабочие у печей пробивали летки, и чугун, плюясь пламенем, растекался по изложницам. Все глаза были устремлены на Мортимеров. На Мортимеров, которые были записаны в книгах Нантигло и вышли на работу, когда в Нантигло стачка.
Отец ничего не ответил.
— Ради всего святого, — шепнул мне Уилл Бланавон, — ты-то какого черта сюда приперся? А еще член союза.
— Я как мой отец, — ответил я.
— Вы оба ополоумели. Да опомнись же. Завтра или послезавтра в Гарндирусе тоже начнется стачка.
А со всех сторон сходились рабочие: подвозчики, рудокопы, дробильщики известняка, крепильщики — кончалась смена. И пока мы ждали у пышущих жаром печей, чтобы управляющий начал перекличку, все они смотрели на нас. Опершись на лопаты и ломы, прислонившись к вагонетке или растянувшись на куче шлака, они смотрели на нас. Вместе с Гриффом подошел Оуэн Хоуэллс, заложив руки за пояс и широко ухмыляясь.
— Сколько ни ищи, дьякон, — сказал он, — во всем Писании такой глупости не отыщешь, а ведь ты не раз советовал мне туда заглянуть. Проберт доберется до вас обоих и спустит с вас шкуру.
И больше никто с нами в этот день не заговаривал, даже с Джетро.
— Вот тебе наши соседи, — сказал я отцу, — и ведь их нельзя за это ругать.
Мы вернулись домой засветло, и опять весь поселок глазел на нас. Смерклось, потом стало совсем темно. Ужинали мы молча. Лицо матери было спокойно, но в глазах застыла тревога. Страх был на лице Эдвины, страх — в ее дрожащих руках. Сперва мы было решили отослать ее к Снеллу в Абергавенни, но потом отец передумал. Когда семья начинает разбегаться, дом гибнет, сказал он.
Мы убрали со стола и сели у очага: мать, как всегда, пряла, Эдвина уткнулась в Ветхий Завет, хотя за весь вечер не прочла ни словечка, а мы трое слушали завывание ветра. В девять часов я прошел к калитке посмотреть, что делается вокруг. Поселок под усыпанным звездами небом был мертв, крыши его отливали в холодном воздухе чернью и серебром. Поселок молчал. Он прятался во тьме и затаив дыхание дивился глупости этих Мортимеров, которые не посчитались со стачкой в Нантигло и послали к черту Дая Проберта.
И тут я услышал.
Ветер донес издали мычание «быков», и с каждой секундой звук этот нарастал. В нем было безумие, в этом отдаленном мычании. Взрослые люди, напялив звериные шкуры, ревели, распаляя в себе ярость против обреченных жертв. Они спускались с Койти. Искры от их факелов взлетали к тучам. По всей Северной улице скрипели в замках ключи, лязгали засовы, запирались ставни. Мычание «быков» все приближалось. Луч света прорезал тьму — это отец открыл дверь.
— Йестин.
Я подошел к нему.
— Слушай, — сказал он. — Конец пришел Проберту, а не нам. Не ввязывайся в драку. Говорить буду я, а ты оставайся с матерью. Когда я пойду с Пробертом, пошли Джетро за Райсом Дженкинсом и Мо. А сам беги к мистеру Трахерну и приведи побольше людей, чтобы охранять дом, — тогда они ничего не сожгут. На дороге в Нантигло Проберта и его «быков» поджидают солдаты: им надо изловить его с пленником в руках. Это уже давно задумали заводчики. Карточка союза при тебе?
А я-то думал, что он ничего не знает…
— Да, — ответил я пристыженно.
— Покажи ее, когда они спросят; Джетро они не тронут. Проберт уведет меня, чтобы избить, и попадет прямо в руки солдат. Пора уже очистить горы от этой сволочи неплохо и для союза, и для хозяев, и для рабочих, а?
— Да, отец, — ответил я.
— Человек должен драться за то, во что верит, запомни. Ну а теперь иди к матери и сестре. Эдвина совсем перепугалась.
Еще несколько минут, и они надвинулись, мыча, но сразу смолкли, едва подошли к нашей калитке; они столпились около нее, глухо сопя, словно быки, обнюхивающие пустые ясли. Эдвина всхлипывала на плече у матери. Наша дверь была отперта, чтобы они не трудились ее выламывать. Шепот — это они лезут через забор. И снова тишина — это они сгрудились под окном. Отец распахнул дверь. Они стояли в шесть рядов, по вымазанным сажей лицам катился пот: им пришлось долго бежать и мычать. Некоторые были одеты в шкуры, другие — просто в лохмотья; у многих по голой груди и плечам змеились рубцы от старых ожогов. Свет из кухни погрузил в тень их глаза, изможденные, голодные лица заглядывали к нам в комнату.
И полная тишина, только слышно их дыхание, всхлипывания Эдвины да тиканье часов.
— Ну? — сказал отец. — Пока вы шли, вы не боялись орать. Или тут все немые?
Он стоял перед ними как великан и упирался кулаками в бока.
— Говорить будет Дай Проберт, — раздался напевный ирландский голос.
— Ну так давайте сюда своего вожака, он-то хоть уэльсец. С ирландцами я говорить не желаю.
— Вон идет Дай Проберт, — сказал коренастый карлик с перевязанным лицом. — И уж поверь мне, Мортимер, когда мы с тобой разделаемся, ты не отличишь уэльсца от ирландца.
Он подошел, держа в руке кнут, расталкивая широкими плечами своих товарищей. Как и все вожаки «шотландских быков», он был одет в рваную шкуру, не закрывавшую грудь. Готовясь к ночному избиению, он вымазал лицо сажей, но когда-то вырвавшаяся из печи струя чугуна опалила его щеки, и бугристые рубцы оставались белыми. Над его лбом торчали коровьи рога, прикрученные тряпкой. Вонь его грязного тела обволокла нас, как туман. Он был лишь немного выше моего отца, но гораздо тяжелее.
— Хайвел Мортимер? — спросил он по-уэльски.
Отец кивнул.
— Ты и твой сын записаны в книгах Нантигло?
— Мы работаем в Гарндирусе на Хилла.
— Плевать, где ты работаешь, а платит тебе Бейли?
— По поручению мистера Хилла, — ответил отец.
— Все одно. — Он покосился на своих ирландцев. — Ну да ладно, Нантигло ли, Гарндирус, а вы покажите-ка нам ваши союзные карточки или выкладывайте деньги на вступительный взнос. Ваши имена записаны в книгах Бейли, и мы не позволим свиньям скебам морить голодом наших детей.
— Карточки у меня нет, — отрезал отец, — и никуда я вступать не буду, раз мне грозят кнутом. Так что убирайся подобру-поздорову, пока я не прогнал тебя и твоих ирландцев пинками под зад обратно в Нантигло.
— Нет, вы только послушайте, что он поет! — сказал Проберт. — По мне, тут что-то много разговоров. Эй, Мок! — позвал он. — Волоки этого сукина сына на улицу и задай ему хорошенько. Баб выгони, припасы перетащи к соседям, а мебелью займусь я сам.
На этот зов из толпы вышел зверского вида детина, одетый в шкуру. Проберт повернулся ко мне:
— Где твоя карточка?
— Вот.
Но когда я протянул ему карточку, отец выхватил ее у меня из рук и швырнул на пол.
— Запомни, Проберт, мой сын для тебя — член союза, но для меня он скеб, и вот сейчас он из союза вышел.
Проберт переменился в лице, и я уставился в землю. Отец вытащил кремневый пистолет.
— А ну, вон отсюда! — крикнул он. — Не то я выпущу твои кишки на ноги тем, кто прячется сзади. Чего стоишь — веди же меня под палки. Плевать я хотел на тебя и на твой союз, если он держится на кнутах всяких уэльских подзаборников. — И он двинулся на них, сжимая в одной руке пистолет, а другой нанося удары. Они отступали перед ним, спотыкались о поваленный забор и орали «берегись» своим товарищам, которые дожидались на улице.
— Хватайте его! — вопил Проберт.
— Да, хватайте! — отозвался отец. — Мне надоело разводить церемонии со всякой сволочью. Вы зовете себя «шотландскими быками»? Вы — члены союза? Пусть меня покарает Бог, если я соглашусь платить пенни в неделю таким, как вы. Так хватайте же меня, висельники! — И он врезался в толпу, разбрасывая их во все стороны и стараясь добраться до Проберта, который смертельно испугался пистолета. Я уже не видел отца за их спинами, но с улицы все еще доносился его голос.
— Йестин! Иди в дом к женщинам, а я загоню этот сброд назад в Нанти, откуда они явились.
И больше я ничего не услышал, потому что «быки» сомкнулись вокруг него и сбили его с ног. Мыча и завывая, они потащили его к Бринморской дороге. Я смотрел, как они волокли его, и меня душило отчаяние. А в канаве блестел маленький кремневый пистолет. Вот с чем он заставил отступить пятьдесят «шотландских быков».
Я вернулся на кухню. Джетро стоял там, обнимая мать. Эдвина плакала в углу одна.
— Мама, — сказал я, — он увел их от дома. Он заманит их в ловушку. Проберта на дороге ждут солдаты.
— Да сохранит его Бог, — сказала она в пустоту.
— Он помогает хозяевам, понимаешь? — Я тряс ее за плечо. — Он приманка, на которую солдаты поймают Проберта. Все это подстроено. С ним не случится ничего дурного.
Мать выпрямилась. Такая маленькая и старая, словно с толпой «быков» пришли и ушли десять лет ее жизни.