“На бой кровавый,
Святой и правый,
Марш, марш вперед,
Рабочий народ!.”
9. СТРАХИ
Когда Георгий Сергеевич, проводив гостя, вернулся в кабинет, он застал у камина Сережу. В сильном смущении мальчик вертел в руках какой-то предмет, но отец, слишком занятый собой, своими мыслями, не обратил на это внимания.
– Сережа, не пора ли спать? Времени много, – машинально сказал он, усаживаясь в кресло.
Приход пристава взволновал его не на шутку.
“Зачем он явился? Почему именно сюда, в первый день рождества? Откуда он знал, что Зотов у меня?” – размышлял он, и, чем больше думал, тем тревожнее становилось у него на душе. Отдельные выражения, интонация голоса, бегающий по сторонам взгляд Кутырина, его приторно-вежливое обращение казались ему неспроста. Он видел во всем этом какой-то другой смысл и пытался его разгадать.
Плохо скрытое ироническое отношение Ивана Ивановича, по поводу прихода пристава и его страхов, не только не успокоило, но даже наоборот, раздражало Камышина. “Хорошо говорить, когда он просидел все эти годы где-то там, – подумал он, но спохватился. Было известно, что пятый и шестой год Орлов находился в Петербурге, а значит, в самой гуще событий. – Но почему он уклоняется говорить на политические темы? Или он беспартийный? Трудно поверить! Оставаться сейчас в стороне от политической борьбы, не иметь убеждений – это значит быть обывателем, мещанином”. Георгий Сергеевич уважал людей с убеждениями, независимо от того, какого толка они были, и презирал остальных. Он любил спорить, доказывать, убеждать и в такие минуты любовался собой, своим голосом, красноречием, манерой держаться. “В партии можно и не числиться, – продолжал он размышлять, – но иметь убеждения необходимо. Кстати, выбор большой. “Союз Русского народа”, “Союз Михаила Архангела”, – начал он перечислять в уме известные ему партии и при этом невольно загибал пальцы, – монархисты, Совет объединенного дворянства, октябристы, кадеты, эсеры, народные социалисты, анархисты и, наконец, партия социал-демократов”. Были еще какие-то мелкие партии, о которых упоминалось в газетах, но ни программы их, ни задач он не знал. Камышин взглянул на сжатые кулаки и усмехнулся. “Пожалуй, надо бы еще один палец. Социал-демократическая рабочая партия раскололась, и нет никакого сомнения, что объединить их больше не удастся. А значит, две самостоятельные партии…”
– Папа, что это такое? – прервал Сережа размышления отца и, подойдя к нему, протянул руку, на которой лежал продолговатый предмет.
Камышин мельком взглянул, схватил предмет и, сильно побледнев, с ужасом спросил:
– Где ты взял?
– Здесь. Нашел около камина.
– Не лги, негодный мальчишка! Сейчас же сознайся, – где ты взял?
– Папа, я же говорю правду! Ты ушел в прихожую с Иваном Ивановичем, а я пошел сюда и увидел… у камина лежит эта штучка. Это буквы, папа? Они печатают, да?
Георгий Сергеевич растерялся. Сын без тени смущения, смело смотрел в глаза. Он говорил правду. “Но как могла попасть эта связка типографского шрифта в его кабинет? Да тут что-то набрано?”
Холодный пот выступил на лбу инженера, когда он разобрал слова.
– Сережа… мальчик мой! Знаешь ли ты, что за это могут сделать со мной? Меня могут повесить, как повесили Зотова… Что ты делаешь?! Что ты делаешь! Разве это игрушки?.. Боже мой! – простонал он, и на лице его изобразилось такое страдание, словно заболели зубы.
– Папа, я же не знал, – со слезами пробормотал Сережа. – Я не нарочно нашел….. Она тут лежала… Может быть, полицейские потеряли?..
При этих словах Георгий Сергеевич вскочил, как будто его шилом укололи.
– Да, да… Это он подбросил! – заговорил Камышин, бегая по кабинету. – От него можно ждать все, что угодно! Да, да… Это он! Это провокация!.. Но тогда он должен вернуться с обыском… Что делать?
В этот момент раздался звонок в прихожей. Отец и сын, оба бледные, со страхом смотрели друг на друга, готовые бежать, прятаться. Страх, панический страх, от которого подкашиваются ноги, путаются мысли и теряется воля, охватил инженера. “Что делать? Куда скрыться?” В голове мелькнула мысль научить сына сказать, что он нашел эту связку где-нибудь вне дома. “Нет, Сережа мал, запутается и сделает еще хуже”.
– Подожди… Сейчас… Нет… Нет… Сейчас…
Камышин заметался по кабинету в поисках места, куда бы можно было спрятать эту страшную находку. Наконец сообразил, что в доме ее оставить нельзя.
– Вот что… Слушай меня внимательно… Пойди на кухню, открой форточку и выбрось… Впрочем, я сам… Никому… Слышишь, никому об этом не говори…
Снова раздался звонок. Георгий Сергеевич вытолкнул в столовую сына, а следом за ним выскочил и сам.
– Сейчас же спать!.. Притворись, что спишь… – прошептал он и дрогнувшим голосом крикнул: – Няня, откройте дверь!
Пока задремавшая старуха ворча надевала туфли, он прошмыгнул в темную кухню, крадучись подошел к двери черного хода, прислушался и с бьющимся сердцем снял крюк. На дворе было тихо. Размахнувшись, швырнул тяжелую связочку за забор и захлопнул дверь. “Упала в снег и глубоко утонула” – подумал он, и на душе сразу стало легче.
– Барин, там двое рабочих пришли, – сообщила нянька, встретив хозяина.
– Зачем?
– Кто их знает! Авария, может, на копях. Один-то шахтер с копей, Денисов, а другого впервые вижу.
Страх исчез, и вместо него появилось чувство жгучего стыда. Камышин прошел в спальню, нагнулся к лежавшему уже в кровати сыну, погладил его по голове и виновато сказал:
– Ничего, ничего, Сереженька… Теперь все будет хорошо. Не думай об этом. Постарайся забыть. Там пришли рабочие…
В кабинет он вернулся спокойный, причесанный, без малейшего признака пережитых волнений.
С рабочими он держал себя всегда просто, непринужденно, но никакого панибратства не допускал, стараясь быть требовательным и справедливым. Несколько снисходительно-барский тон давал понять им разницу в положении. Он был убежденным демократом, но высшее образование делало его на много голов выше, и это должно чувствоваться. Камышин любил быть учителем-наставником и, когда это было можно и удобно, – разъяснял, поучал. Рабочие, как ему казалось, ценили и уважали его.
Увидев Денисова, он с достоинством пожал ему руку, а незнакомцу приветливо кивнул головой. Острый, изучающий и чуть насмешливый взгляд мужчины, взгляд, проникающий в самую душу, какой бывает у волевых людей, не понравился инженеру. “Что ему надо от меня?” – подумал он и сделал широкий жест рукой.
– Садитесь, пожалуйста.
– Нам некогда, господин инженер, – сказал Денисов и, понизив тон, неожиданно спросил. – Никто нас не услышит?
Камышин насторожился. Такое начало ничего приятного не сулило, а нервы его и так были растрепаны.
– А что случилось? Говорите, пожалуйста; дома только дети и прислуга. Все они спят.
– Меня вы знаете, господин инженер, а это товарищ приехал из Перми с поручением. Дело к вам есть. Секретное.
– Я слушаю… Что за дело? – сухо спросил Камышин.
Бородатый мужчина подошел к двери в соседнюю комнату, приоткрыл ее и заглянул. Успокоившись, он вернулся назад и, пристально глядя в глаза Камышина, твердо сказал:
– Вы храните революционную тайну!
Теперь вся кровь бросилась в лицо инженера. В первый момент он даже не нашелся, что ответить.
– Что такое? Не понимаю…
– Вы храните революционную тайну, – повторил тот.
– Вы с ума сошли! Я-а? Тайну? Какую тайну? – возмутился вдруг Камышин, но, вместо того, чтобы забегать по кабинету, как это он делал в минуты сильного волнения, беспомощно сел в кресло.
– Господин инженер, не опасайтесь, – успокоил его шахтер. – Это надежный человек, проверенный. Сами понимаете… Я не привел бы к вам, если б не надеялся…
– Вы знаете, где спрятана наборная касса типографии и станок. Сегодня же ночью шрифт… Главным образом шрифт надо вывезти отсюда. Мне поручили доставку, – спокойно и четко сказал Непомнящий и, подумав, прибавил: – Типография здесь не нужна сейчас. Очень хорошо, что вы ее сохранили!
Камышин сидел в кресле и закрыл лицо руками, словно плакал.
– Нет, нет… Я ничего не знаю… Мне некогда… Да что же это такое?.. Скоро придет жена… – жалобно заговорил он, поднимаясь.
Денисов загородил ему дорогу.
– Господин инженер, революция вам приказывает! Какие могут быть разговоры! – сурово проговорил он.
– Революция? Какая революция? – словно очнувшись, спросил инженер.
– Некогда нам! – уже совсем сердито сказал шахтер.
– Послушайте, – устало заговорил Камышин, обращаясь к Денисову. – Вот вы говорите, революция… Какая революция? Все в прошлом. Теперь все погибло! Ведь я говорил вам… Я предупреждал вас… Не беритесь за оружие. Это безумие. Ничего бы этого не было… Вы меня не послушались…
– Ладно. Мы все знаем и ничего не забудем! О чем сейчас говорить? – остановил его Денисов. – Из пустого в порожнее переливать.
– Нам нужен шрифт, – подхватил Непомнящий. – Или вы полиции успели передать?
Такого оскорбления инженер не ожидал и в первый момент растерялся.
– Я попрошу меня не оскорблять! Я вас вижу в первый раз… – сухо и несколько брезгливо сказал он. – Хорошо! Я передам вам типографию и после этого прошу забыть обо мне. Мне с вами не по пути.
– Эх вы… пингвин! – вырвалось у Непомнящего.
Камышин удивленно поднял брови и боком повернул голову, словно не расслышал.
– Пингвин? Почему пингвин?
– Где типография? – вместо ответа строго спросил Непомнящий.
– Я покажу. Она спрятана в старой, заброшенной шахте…
– За Доменным угором? – спросил Денисов.
– Да.
– Я так и думал. Только шахта там не одна…
– Ее называют “Кузнецовская”, – пояснил Камышин.
– Вот что!.. Лошадь придется кружным путем подводить. На руках такую тяжесть не вынесем, – деловито сказал шахтер и, подумав, продолжал: – Я пойду подготовлю людей и все такое… а вы через полчаса выходите. Мы встретим вас на Доменном угоре!