Денисов надел шапку и направился к двери, но, сделав несколько шагов, повернулся и угрюмо предупредил:
– Вот что, господин инженер… Если нас накроют, вы тоже с нами сядете. Я так… на всякий случай.
– Нет, нет… – запротестовал инженер. – Я не отвечаю! Делайте, что хотите! Сдам типографию – и всё… Я в подполье уходить не собираюсь.
– Да вас и не приглашают, – также хмуро сказал шахтер. – Когда увезем, – считайте конец! А пока типография в Ки-зеле, – не отвертитесь!
Денисов ушел. Камышин закрыл за ним дверь и с каким-то смешанным чувством, в котором он и сам не мог разобраться, вернулся в кабинет. С одной стороны на душе стало легко. Наконец-то он разделается с проклятой типографией, которая не давала спокойно спать! С другой стороны, было досадно передавать ее в руки большевиков. А в том, что приехавший с таким поручением был большевик, в этом он не сомневался. Через час – полтора ему предстояло пережить еще последние страхи, но он был не один, и это его успокаивало. На народе Камышин вообще чувствовал себя по-другому.
– Закусить хотите? – предложил он Непомнящему, который рассматривал висевшую на стене картину.
– Не откажусь, – охотно согласился тот.
Они подошли к столу.
– Ваше лицо мне знакомо, но никак не припомню, где я вас видел, – соврал Камышин, чтобы завязать разговор.
– Обознались, наверно, – неохотно ответил Непомнящий, принимаясь за еду.
Пока он ел, Камышин подошел к догоревшему камину, кочергой лениво порылся в углях и, заложив руки за спину, начал прохаживаться по комнате.
– Послушайте… А почему я все-таки пингвин? – спросил он через некоторое время.
– “Буревестника” Горького читали?
– Кажется, нет. А впрочем, не помню, может быть и читал.
– Значит, не читали! – уверенно сказал Непомнящий. – Там и найдете объяснение.
Камышин снова заходил по комнате. Он рассчитывал, что, когда гость утолит голод, можно будет с ним поговорить по душам, высказать свои сомнения, которых так много накопилось. Можно будет поспорить, расспросить о новостях. Здесь, в Кизеле, он чувствовал себя одиноким, непонятым, обиженным судьбой, забросившей его в такую глушь.
Непомнящий сразу оценил этого бесхарактерного, безвольного и трусоватого человека. С такими людьми никогда нельзя быть уверенным ни в чем, и Денисов, как и другие рабочие, видимо, знали его не плохо.
Между тем Денисов торопливо шагал домой, обдумывая, как лучше и безопаснее вывезти типографию. Лошадь можно взять в заводской конюшне. Там работает старшим конюхом старик татарин Хамидуло. Он даст без лишних расспросов. Плохо, если после побега полиция ищет Непомнящего и сообщила о нем на другие копи. Из Кизела типографию вывезут, но как с ней быть дальше, нужно обдумать.
Свернув на главную улицу, Денисов увидел впереди себя темную фигуру невысокого человека. Он сразу узнал его и прибавил шагу.
– Иван Иваныч! – окликнул шахтер вполголоса.
Орлов остановился.
– Кто это? А-а… Миша! Это хорошо, что я тебя встретил! Ты мне нужен, – сказал Иван Иванович, крепко пожимая руку шахтера.
– И вы мне нужны.
– Тогда совсем отлично!
С тротуара они перешли на середину безлюдной улицы и некоторое время молча шагали рядом.
Орлов еще не привык к живописным и суровым пейзажам Урала, и ему казалось, что он видит какую-то необычную картину, нарисованную мастером, а все эти краски, их удивительные сочетания, эта величественная, могучая и в то же время спокойная природа – плод воображения, фантазия художника. Так и сейчас… Силуэт горы сливался с чернотой неба. По бокам желтыми неровными полосками из окон падал свет на снежные сугробы. Редкие фонари, по одной стороне улицы, уходили вверх, и было похоже, что дорога поднималась к звездам. Не хватало только символического изображения людей, измученных невзгодами, но упорно стремящихся вверх по этой дороге.
От фонаря стало светлее. Когда они поравнялись с ним, Орлов заметил сбоку собственную тень. С каждым шагом тень передвигалась, забегала вперед, словно хотела перегнать и заглянуть в лицо. Наконец она раздвоилась и обе тени начали вытягиваться, пока не растворились в окружающей темноте. Движение теней разрушило впечатление картины, и все стало обычным.
– Был я недавно с визитом у Камышина… – начал Иван Иванович.
– А я как раз от него иду, – сказал шахтер.
– Вот как? Неужели поздравлял с праздником?
– Поздравлял, да только в обратном порядке, – усмехнулся Денисов. – Так поздравили, что он, поди, и сейчас, как заведенный, по комнате бегает… Так что вы говорили про Камышина? – спросил Денисов.
– Пришел туда пристав и забрал двух мальчиков: Зотова и Кушелева… Не нравится мне это! Зачем они понадобились полиции?
– Может, набедокурили где или украли чего-нибудь?
– Нет… Это вряд ли. Не похоже. Надо бы нам с сиротами заняться, Миша. Присматривать за ними.
– Это верно! Костя мне сказывал, что они Кандыбу донимают. Стекла, говорит, однажды в доме вышибли…
– Ну вот, видишь!
– Пробирал я Зотова. Он обещался ничего такого не делать… Ну, об этом поговорим в другой раз. Ты послушай меня, Иван Иваныч…
И Денисов подробно рассказал о приходе Непомнящего, о согласии Камышина показать, где спрятана типография, и о своем плане перевозки шрифта.
– Что ж, все хорошо, – согласился инженер. – А что это за товарищ? Ты в нем уверен?
– Теперь уверен. Сначала-то я было его за шпика принял…
– Может быть, мне с ним встретиться?
– А стоит ли? Пойдет слух, что ты здесь живешь. Жандармы узнают. Пущай в Питере думают, что ты за границу скрылся.
– Я ему не скажу своей настоящей фамилии. Иван Иванович – и всё! А связь с пермской организацией надо восстановить.
– Дело, конечно, важное, – согласился Денисов. – А только я сейчас шибко осторожным стал. Может, и с излишком.
Некоторое время шли молча. Когда дошли до поворота на Почайку, остановились.
– Зайдем? – предложил Денисов. – Там у меня гости… Фролыча обламываем, Кержацкого сына.
– Это кузнеца-то?
– Да. Озлобился шибко. Прямо на рожон лезет. Мастера побил. Мужик-то он боевой…
– Нет, Миша, заходить я не буду. Вы действуйте, а я прямо пройду на Доменный угор.
– Кузнецовскую шахту найдешь? Она близко от дороги. Как на Кижье сворачивать.
– Найду, – уверенно сказал Орлов и вздохнул. – Очень меня беспокоит Зотов. Хороший он мальчишка.
– Весь в отца! – согласился Денисов и тоже вздохнул.
Под горой послышались голоса и смех. Видимо, из гостей возвращалась целая компания.
10. ДОПРОС
Когда Вася Зотов и Кузя Кушелев в сопровождении полицейских вышли из квартиры инженера и направились в участок, Кандыба, выведенный из терпенья слезами и просьбами Маруси, сделал свирепое лицо и прикрикнул на нее:
– Ты долго еще носом шмыгать станешь? Утрись! Распустила нюни! Безобразить она умеет, а как ответ держать, так сейчас в слезы…
Девочка вытерла концом платка мокрые глаза и посмотрела на околоточного.
– Ты меня за решетку посадишь? – жалобно спросила она.
– Посажу, если станешь ревить, – Кандыба так и говорил “ревить”. – Не люблю я, когда бабы слезами допекают, – несколько мягче проворчал он. – Лучше бы ругались.
С этими словами Кандыба подошел к печке и потрогал теплые кирпичи.
Видимо, этого ему показалось мало. Держась левой рукой за затылок и стараясь не сгибаться, он присел перед топкой и подбросил дров.
– Я дяде Васе скажу, что ты меня посадил, – вздыхая и всхлипывая, протянула девочка.
– Да разве я тебя посадил? – как можно вразумительнее сказал Кандыба. – Тебя Аким Акимыч посадил. Господи?! Кутырин! Заруби себе это на носу. Господин пристав!.. А я не виноват. Я человек казенный.
После ухода пристава у Кандыбы было время подумать, и он, как всякий трусливый человек, в своем воображении нарисовал довольно мрачную картину возможных последствий в связи с задержанием девчонки. Девчонка расскажет матери, та прибавит от себя и перескажет другим. Скоро все на копях узнают, что он – Кандыба – сажает невинных детей, бьет их, пытает… Да мало ли чего еще могут наговорить!
Напуганный восстанием, околоточный постоянно дрожал за свой дом, корову, за нажитое добро, за собственную жизнь. И он понимал, что дом его загорится по “неизвестной” причине или в темном переулке вдруг кто-то ударит его по затылку, да не поленом, как сегодня, а топором. Теперь он стал “царской собакой”, а с царем у рабочих особые счеты. “Кровавое воскресенье” они ему никогда не простят.
“Приставу что! – думал Кандыба. – Сегодня он здесь, а завтра уехал. А вот каково тут мне жить?”
– Кандыба, пусти-и… – снова плаксиво попросила Маруся.
– Да как я тебя могу пустить, когда велено не пускать? Я же человек маленький. Мне что прикажут, то я и должон сполнять.
– Пусти, Кандыба-а!.. – протянула девочка.
– Тьфу ты, неладная! Вот и толкуй с ней! Зарядила одно: пусти да пусти! Просись у пристава. Вот он уже скоро придет.
С минуту Кандыба ждал и, видя, что девочка молчит, заговорил ворчливо-дружелюбным тоном.
– Зачем ты с угланами водишься? Ты девочка. Матери должна помогать, а ты что делаешь? Безобразишь! Матери-то тяжело сейчас…
Маруся не слушала околоточного. Грустно опустив голову, она сидела на скамейке и теребила конец платка. Кандыбу она не боялась, а, слыша о нем разговоры взрослых, просто презирала. Чтобы как-нибудь выбраться из участка, она испробовала всевозможные средства: плакала, просила, но ничего не помогло. И теперь, отчаявшись, она, чисто по-женски, вдруг перешла в наступление.
– А ты убивец! – неожиданно сказала девочка, зло блеснув глазами.
– Что-о?
– Ты брата убил!
В первый момент околоточный растерялся и не знал, как поступить. Появилось желание отодрать девчонку за уши, но он удержался.
– Да разве я его убил? Его каратели убили.
– Нет, ты-ы… – упрямо протянула она.
Кандыба как можно страшнее вытаращил глаза и, постучав пальцем по столу, гаркнул: