– Тебе в этой шахте доводилось работать? – спросил Фролыч, пробуя верхние перекладины ступенек.
– Нет, не пришлось. Я сразу на Княгиненские нанялся.
– Ну, а раз не работал, то нечего тебе там и делать.
– Да. Вам, пожалуй, лучше остаться на поверхности, – согласился Непомнящий, помогая Фролычу распутать веревку.
– А управитесь ли втроем…
– Меня ты не считаешь? – обиженно спросила Даша. – Я тут заместо мебели, что ли?
Денисов с усмешкой посмотрел на Дашу, поднял над головой фонарь и шутливо сказал:
– О! Скажите на милость! В пузырек полезла. Откуда ты такая взялась?
Говоря о троих, Денисов как раз и имел в виду: Дашу, Фролыча и Непомнящего. Не принимал он в расчет Камышина, но сказать об этом прямо не хотел, боясь обидеть инженера. Камышин это, конечно, понял, но не обиделся, а полушутливо оправдался.
– Не сердитесь, пожалуйста. Разговор идет обо мне. К сожалению, от меня действительно помощь плохая. Я не предполагал, что придется работать и, как видите, не переоделся.
– Господин инженер, позвольте ваш фонарик, – обратился к нему Фролыч. – Я хоть и не шахтер) а полезу первый. Вы сверху глядите. Я дам сигнал. Светить буду фонарем.
Он обвязал себя веревкой вокруг пояса, повесил на грудь фонарь и, весело сверкнув глазами, подошел к торчащим концам лестницы.
– Это дело мне, открыто говоря, по душе! Лишь бы сиднем не сидеть! Ну, была не была. Трави веревку, Медведь.
Камышин с удивлением следил за ловкими движениями этого крупного и неуклюжего, на первый взгляд, человека. Он не знал этого рабочего и не понимал, чему тот радуется,
12. СИЛА ВОЛИ
Тоскливо взглянул Кузя на стоявшего понурив голову друга и, глотая слезы, вышел из “чижовки”.
Некоторое время Аким Акимович с Довольным видом ходил из угла в угол, поглядывая то на Кандыбу, застывшего без движения за столом, то на ухмылявшихся городовых.
Он не торопился. Типография теперь в его руках. Ни на одну секунду он не усомнился в том, что справится с юношей.
В его распоряжении столько всевозможных средств. Ласка, деньги, угроза, плеть и многое другое, о чем сейчас даже не хотелось думать. Все дело во времени Само собой разумеется, что Зотов будет сопротивляться, но не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра, а типографию он получит.
– Послушай, Зотов! Знаешь ли ты, как называется твой поступок? – опросил Аким Акимович, останавливаясь перед юношей. Чувствуя, что недостаточно точно выразился, пояснил: – Я говорю о поступке по отношению к товарищу. Не знаешь? Я тебе скажу. Бла-го-ро-дный! Да, да. Ты поступил очень благородно. И скажу откровенно, ты меня удивил. Не задумываясь. Это своего рода порыв благородной души. Прекрасно!
Затем Кутырин прошел и широко распахнул двери своего кабинета.
– Ну что ж, а теперь прошу ко мне, – любезно пригласил пристав.
Пропустив Зотова в кабинет, он оглянулся и совсем уже другим тоном приказал:
– Чураков, останешься здесь, а ты можешь идти!
Закрыв за собой дверь, Аким Акимович бросил плеть на стол, сел в кресло и, откинувшись на спинку, достал папиросы. Машинально постукивая мундштуком о портсигар, он долго смотрел на покорно стоявшую перед ним жертву, как бы изучая, с какой стороны к ней подойти. Взгляд его был пристальный, холодный, как у змеи. Не так ли смотрит удав на кролика, собираясь его проглотить? Но Вася кроликом не был и чувств кролика не испытывал. Не было у него и страха перед жестоким и беспощадным врагом. Вася был уверен, что сейчас ему придется попробовать плети.
“Пускай бьет. Рабочим-революционерам еще хуже было”, – думал он. И от этой мысли сильнее билось сердце и сохло в горле. Ему даже хотелось испытать себя и пострадать за революцию.
– Где же спрятана типография? – спросил, наконец, пристав.
Настала решительная минута.
– Далеко спрятана. Вам не найти, – угрюмо пробормотал Вася и покосился на лежащую плеть. Он ждал, что пристав вскочит, схватит плеть и начнет бить.
– Не найти? – усмехнулся Кутырин. – Может быть, вместе найдем?
– Ищите сами. Я не скажу! – твердо, почти вызывающе заявил Вася и поднял голову.
Но пристав остался невозмутим. Он неторопливо зажег спичку, прикурил и затянулся.
– А ты напрасно торопишься, – спокойно проговорил он, тонкой струйкой выпуская дым. – Давай поговорим, Зотов, по-хорошему. Да ты садись! Настояться еще успеешь. Послушай внимательно, что я скажу, и подумай! Выбор у тебя небольшой… Если скажешь, где спрятана типография, то я в долгу не останусь.
С этими словами Аким Акимович оглянулся, заметил что-то в углу, встал и, пройдя в конец комнаты, взял стоявшие там новые черные валенки. Похлопав их по голенищам, поставил рядом с Зотовым.
– Не купите! – сказал Вася, сильно покраснев. – Не на того напали.
– Вот, например, пимы! – продолжал пристав, как будто не слышал его слов. – Новенькие, теплые! Ты таких никогда и не носил. Но это еще не все!
Пристав достал из бокового кармана бумажник, вынул сторублевую бумажку с портретом Екатерины и положил на стол.
– Вот… Радужная! Посмотри… Не видал ведь таких денег, – сказал Аким Акимович, откинувшись на спинку кресла. – Значит, в одном случае пимы и деньги, а в другом… Если начнешь упорствовать, – пеняй на себя. Надеюсь, ты про меня не раз и не два слышал? Знаешь, что я шутить не люблю!
– Знаю! – хрипло, от душившей его ненависти, сказал Вася. – Хорошо знаю. Я вам за отца всю жизнь не забуду. Придет срок – рассчитаемся.
Угроза юноши вывела из равновесия пристава.
– Молчать! – крикнул он и, выбежав из за стола, схватил плеть. Некоторое время они смотрели друг другу в глаза, словно выжидая, кто первый начнет”.
– Ну, бей! – неожиданно звонко выкрикнул Вася. – Ну, бей! Твоя власть!.. Чего стал? Не боюсь я тебя! За пимы, думаешь, типографию продам? Эта типография правду про тебя расскажет всему народу, а я за пимы продам! Не знаешь ты Ваську. Я Зотова сын… Отец мой тебе в рожу плюнул! А думаешь, я не плюну? – все сильнее выкрикивал юноша в каком-то радостном исступлении, не думая о том, что он здесь в полной власти “живодера”, который может с ним сделать все, что угодно. Глаза его горели и слова вырывались из груди, как расплавленный металл из домны.
Кутырин, прищурив глаза, стоял бледный, с плотно сжатыми губами, но уже овладевший своей неукротимой натурой. Да. Он помнит Зотова. Большой, сильный человек, с которым едва справились семь жандармов во время ареста. Такие же глаза, такой желоб и подбородок. Действительно, на первом допросе, когда Кутырин предложил Зотову сообщить настоящие имена членов Пермского комитета, за что обещал сохранить жизнь и даже свободу, тот плюнул ему в лицо. Но откуда об этом знает мальчик?
– Ну! Теперь все сказал? – спросил Кутырин, когда Вася, тяжело дыша, остановился.
– Все!
– Та-ак… – протянул пристав. – Не ожидал! Характер у тебя, действительно, отцовский… А ты мне нравишься! Смелый! Плети, значит, не боишься! Ну, это мы еще успеем проверить. Не таких, как ты, ломали! И плети попробуешь и скажешь…
– Не скажу!
– А нет, скажешь! – с улыбкой, словно дразня и подзадоривая, сказал пристав.
– Отца повесил… вешай и меня, “живодер”!
Аким Акимович знал, что его здесь наградили таким прозвищем, и неожиданно расхохотался.
– Ну, а что еще придумаешь?
– Все. Теперь больше слова не услышишь.
– Ну, что же делать? По-хорошему не хочешь… Сам виноват! – с сожалением сказал пристав и, взяв со стола деньги, неторопливо сложил их и спрятал обратно в бумажник. – Жаль мне тебя, Зотов. Честно говорю”– жаль! Все равно скажешь и ничего не получишь. Революционер тоже!.. Типографию спрятали, а подумал ты, – зачем? Кому она теперь нужна? Лежит где-то, ржавеет… Или ты надеешься, что отец с того света вернется и опять прокламации будет печатать? Не-ет, голубчики. Теперь всё! Больше бунтовать не придется. Кандыба! Чураков! – вдруг крикнул он.
Когда полицейские прибежали на зов начальника, он кивнул головой на стенку. Откуда-то взялась веревка, и через минуту руки у юноши были связаны. Вася не сопротивлялся. Его охватило какое-то тупое безразличие ко всему, и он равнодушно смотрел, что с ним делают.
Вот связали руки, но почему-то спереди. Ага! В стенку вбита скоба, за которую привязали руки. Вот заворотили через голову рубаху. Значит, сейчас будут бить. Звуки голосов, топот ног доносились глухо, словно в уши набралась вода, как это бывает во время купания.
– Последний раз я тебе советую, Зотов… Давай лучше по-хорошему сговоримся. Все равно, пока не скажешь, не выпущу! Оглох, что ли? Ну-ка, резани, Кандыба!
Острая боль обожгла спину, и Вася чуть не крикнул. От второго удара он дернулся вперед и что было силы прижался к стене, словно хотел уйти в нее… Еще… и еще… Он стиснул зубы, зажмурил глаза и затаил дыхание.
“Держись, Василий, крепко держись… Терпи за рабочее дело. Ты уж не маленький. Это тебе мерещится, а на самом деле не больно”, – мысленно уговаривал он себя, и ему казалось, что это говорит отец.
В наступившей тишине было слышно, как зловеще посвистывала плеть и коротким щелчком ложилась на голое тело. Ни крика, ни стона, ни просьбы о пощаде…
– Ты что, болван! Жалеешь? Ты как бьешь? – заорал вдруг пристав на Кан-дыбу.
– Ваше, высокоблагородие, я как полагается… Да разве его прошибешь, звереныша!..
– Не рассуждай! Бей!
Наконец, пристава прорвало. Он не выдержал и, подскочив к околоточному, выхватил у него из рук плеть.
– Запорю-у-у! Уничтожу-у… Щенок! – в бешенстве кричал он, нанося удары.
Плеть свистела, но воля победила, и боль уже притупилась. Теперь Вася был уверен, что стерпит и не такое и что страшно было только сначала. При каждом ударе он вздрагивал и все сильнее прижимался к стене.
Пристав устал. Он с силой бросил плеть на пол, выбежал в соседнюю комнату и нервно зашагал из угла в угол.
Кандыба вытаращенными от испуга глазами проводил начальника и подошел к юноше.