– Ты что, Васька… Очумел? Хуже будет…
Зотов медленно повернул к нему красное лицо, несколько секунд смотрел, словно не узнал, затем глухо сквозь зубы проговорил:
– А ты, Кандыбище, свое получишь… Если не я, так другие тебя найдут…
– Вот так углан! – не то с восторгом, не то со страхом, сказал Чураков, стоявший все время в стороне.
– Озверелый… Ну как есть озверелый! Волчонок! – пробормотал околоточный, вытирая лицо красным платком.
Вася не слушал. Уткнувшись головой в холодную стенку, он замер, а из глаз его катились крупные слезы. Спина горела, как будто ее поджаривали, но плакал он не от боли, а от бессильной ненависти, кипевшей в груди.
“Эх, ружье бы…” – с тоской шептал он.
И вдруг в голове молнией мелькнула мысль. – “Луньевка. Пожар в горе. Газ”.
Лет пятнадцать тому назад на одной из шахт, в Луньевке, вспыхнул пожар. Пожары в горе не такая редкость, но в тот раз не приняли вовремя мер и огонь с креплений перешел на уголь. Уголь не потушить. Забои с горевшим углем перегородили сплошной стеной или, иначе, перемычкой, чтобы прекратить доступ воздуха, а шахту забросили. Прошли годы, и никому не известно, прекратился пожар или уголь продолжает медленно гореть. В шахту спускаться нельзя. Она наполнилась углекислым газом. Это мертвый газ. В нем не может гореть свет и все живое моментально гибнет. Он не имеет ни запаха, ни цвета. Он значительно тяжелее воздуха и льется, как вода, растекается по всем забоям, штрекам и, наконец, начинает заполнять главный ствол.
“Сказать, что типография спрятана там, и увести пристава и других полицейских, – лихорадочно думал Вася. – Мы спустимся вниз и будем двигаться вперед, пока не погаснут фонари. А тогда все… Никто не уйдет. Газ поднимется и все захлебнутся. Спасать некому”.
О себе Вася не думал. Себя он как-то выключил из жизни, и ему стало все безразлично.
“А если живодер или кто другой знает, что в шахте пожар? – Эта мысль сразу остудила воспаленную голову. – Нет, так не выйдет”.
В комнату вернулся пристав. Он уже успокоился и снова обрел обычное насмешливое, жизнерадостное настроение.
– Вот что, Кандыба, – весело сказал он. – Быстро одевайся и приведи его шайку, его товарищей. Всех, кто попадет. Понял?
– Так точно! Понял!
– Да поживей! – уже вдогонку крикнул пристав. – Ну что, Зотов? Долго ты намерен молчать?.. Жаль мне тебя… А ничего не поделаешь, приходится… – с притворным сочувствием сказал он, глядя на рубцы от плети. – Не хотел бы я быть на твоем месте! Подумай, подумай, пока не поздно. Какой тебе смысл упорствовать? Исполосовали спину, других поставил под удар… Все равно сказать придется… Чураков! – обратился он к городовому. – Принеси-ка сюда еще веревку и соли. Да смотри, чтобы соль была мелкая.
– Много соли, ваше высокоблагородие?
– Горсть.
– Слушаюсь!
Чураков вышел. Кутырин устроился за столом и, вытянув ноги, потянулся.
– Ну, что забеспокоился, Зотов? Эта соль не для тебя, не бойся. Конечно, если бы тебе полосы посыпать, теплее бы стало, но я думаю, что ты и это выдержишь. Ты крепкий… А вот сейчас мы проверим твоих товарищей! Как они? Такие же, как и ты? Будут они молчать или заговорят? Как ты полагаешь? Я вас всех плеточкой поучу. Вы у меня шелковые будете, ручные! Я вас научу, сопливых революционеров!
Только сейчас Вася понял, зачем “живодеру” понадобились его друзья.
– Они все равно не знают. Напрасно мучить, – глухо сказал он.
– Ага! Уже заговорил! – засмеялся пристав. – Вернулся дар речи! А вот посмотрим, как ты заговоришь, когда я привяжу их на твое место да всыплю, как тебе, а потом еще и солью посыплю!
– Они не знают, – с отчаянием почти простонал Вася. – Никто, кроме меня, не знает.
– А вот мы сейчас и проверим, знают они или не знают! Не все же вы такие каленые. Кто-нибудь да проговорится! А если они не знают, тебя попросят. На коленки встанут перед своим атаманом. “Скажи, Васенька, пожалей нас, бедненьких”, – плаксиво протянул Аким Акимович и снова засмеялся. – Я ведь предупреждал тебя по-хорошему! Со мной шутки плохи. Ой, плохи, Зотов!
Вошел Чураков со стеклянной солонкой и веревкой.
– Куда прикажете, ваше высокоблагородие?
– Поставь на стол. А веревку положи.
Теперь Вася понял, какую мучительную пытку готовит ему “живодер”. Если бы можно было спрятать, убрать из поселка ребят, он стерпел бы любую боль. Но они где-то тут близко, за стеной, ничего не подозревают, и, наверно, скоро Кандыба приведет их. Воображение его нарисовало страшную картину. Вот Карась, Сеня, Кузя, Маруся привязаны за руки, плеть свистит и красными полосами рубцует тело… А потом соль. Нет, они, конечно, не станут его просить… Они тоже стерпят… О-о! Если б свободны были у него сейчас руки! Он бы, как рысь, зубами вцепился в горло этого ненавистного “живодера” и перегрыз…
– Думай, думай. Время еще есть, – сказал пристав, услышав, как застонал привязанный юноша.
Сейчас Аким Акимович развлекался тем, что пускал кольцами дым. Чураков с удивлением наблюдал, как изо рта начальника вылетало густое кольцо и, повиснув в воздухе, начинало медленно увеличиваться. Сквозь него проскакивало второе, затем третье.
– А если скажу… пимы дашь? – хрипло спросил Вася.
– Дам! – оживился пристав.
– И денег дашь?
– И денег дам. Вот они!
Пристав торопливо достал из бумажника обещанную сторублевку и положил ее на стол.
– Ладно… скажу! – с трудом проговорил Вася.
– Давно бы так! Зачем было ссориться? На такие деньги ты с йог до головы оденешься. Гармошку купишь… – с облегчением заговорил пристав и, подойдя к юноше, хотел дружески похлопать по плечу, но, сообразив, что вряд ли это доставит тому удовольствие, удержался.
– Только там подпольщики могут быть. Они с оружием, – предупредил Вася.
– Подпольщики? С каким оружием? И много? – насторожился пристав.
– Нет… Человека три.
– Вот как?.. – задумчиво произнес пристав. – Это что-то новое… А где спрятана типография?
– В старой шахте, заброшенной, за Доменным угором. Вам не найти. Я сам сведу до места.
– Ну, конечно, конечно! Отлично! Оч-чень хорошо! Откладывать мы не будем… Чураков, развяжи его!
Пока городовой возился у скобы, развязывая узел, пристав, сильно встревоженный сообщением Васи, задумчиво пощипывал подбородок.
– А что это за подпольщики? Как их фамилии? – опросил он.
– Не знаю. Я видел их один раз… Темно там. Будто не наши.
– А шахта не затоплена? – спросил пристав, но, сообразив, что сказал глупость, поправился. – То есть, я хотел спросить, воды много? Мокро там?
– Нет. Шахта сухая.
Пристав смутно чувствовал, что тут что-то не так, и не знал, верить или нет этому отчаявшемуся и готовому на все мальчишке. “Но что он может сделать? Понимает же он, что деваться ему некуда? Как и зачем он будет обманывать? С другой стороны, все это вполне возможно. В шахтах вместе с типографией могут прятаться подпольщики, бывшие участники восстания. Многих из них не нашли. Исчезли, как в воду канули”.
– Чураков! Сейчас же сюда всех людей. Всех до одного! И чтоб сапоги надели! – приказал он, когда Зотов был отвязан и растирал затекшие руки.
– Слушаюсь! А которые в гостях, ваше высокоблагородие?..
– Как в гостях? Сколько сейчас времени?
– Я говорю к тому, что с праздником напоздравлялись…
– Пьяные, что ли? Ничего! На морозе вытрезвятся… Быстро. Всех до одного!
– Слушаюсь!
Чураков вышел. Пристав передвинул ногой валенки и переложил деньги на край стола.
– Ну что ж, надевай! Мое слово свято. А вот и деньги!
Портянки были в соседней комнате, но Вася не стал их просить и надел валенки прямо на босые ноги.
– Вот! Совсем другое дело! Не жмут?
– Нет. Впору, – угрюмо одобрил Вася.
– Я ведь не такой злой, как меня считают… Ты вот за отца хочешь мне мстить. А разве я виноват? Разве твой отец один? Сколько таких, как твой отец, перевешали! Что ж, в их смерти разве тоже я виноват? – говорит неохотно пристав.
Он считал нужным как-то сгладить впечатление от недавней порки и расположить к себе Зотова, понимая, что на душе у юноши скверно. Первое предательство некоторым дается не так просто. Кроме того, он боялся, что Зотов передумает и затянет дело.
В соседней комнате захлопали двери и послышался кашель, гул голосов, бряцанье.
– А кто виноват? – продолжал вслух пристав. – Сами виноваты! Закон есть закон. Закон никого не щадит. Не нами заведен порядок, не нами и будет изменен. Всё от бога…
Вошел Кандыба, держа за воротник Карасева.
– Так что, нигде их не нашел, а этот около наших окон крутился. Тоже из евонной шайки, ваше высокоблагородие!
– Теперь он нам больше не нужен. Отпусти его!
– А чего он шею давит?.. – пожаловался мальчик.
– Господин пристав, можно ему старые пимы отдать? Пускай домой унесет, – попросил Вася, видя, что пристав собирается выйти.
– Можно. Кандыба, принеси ему пимы и одежду, – приказал пристав и вышел.
Кандыба с удивлением посмотрел на новые валенки и, неодобрительно покачав головой, вышел. Минуты через две он вернулся с одеждой и застал ребят, горячо о чем-то говоривших. У обоих глаза блестели от возбуждения, но при появлении околоточного они смолкли. Все это было крайне подозрительно.
– Смотри, Васька… Что-то ты не того… – предупредил Кандыба.
– А что? – вызывающе спросил юноша.
– Я скажу Акиму Акимовичу, что вы шушукались…
– А что шушукались? Ты слышал? Ну и скажи. Я сам скажу… Предатель. Братоубийца! – с ненавистью сказал Вася и, грубо выхватив одежду, начал одеваться, крякая и морщась от боли.
При последних словах Зотова Кандыба выпучил глаза, и на лице его появились красные пятна. Похоже было на то, что околоточный начал медленно надуваться. Несколько секунд он чего-то жевал губами, намереваясь ответить и… ничего не сказал.
– Забирай, Карась, мои пимы. Не слушай этого предателя! Он свое еще получит! Никуда не уйдет! – тихо, но так, чтобы Кандыба слышал, проговорил Вася.