Приятели встали и двинулись дальше пешком, таща за собой ледяшку. Скоро они пришли к низенькому дому, где жил Карасев с матерью. Мать Карасева работала в ночной смене на угольных печах, и поэтому ребята смело вошли в дом.
В комнате жарко натоплено. Около двери стояла приготовленная рождественская звезда на длинной палке. На стене горела маленькая керосиновая лампа с сильно привернутым фитилем.
– Где же Карась? – спросил Сеня.
– Я знаю! У коровы! Он ледяшку хотел делать, – догадался Кузя.
Мальчики вышли во двор.
Прежде чем наращивать лед на ледяшку, доску надо смазать тонким слоем свежего коровьего навоза, иначе лед отскочит при первом же ударе. Навоз крепко пристанет к доске, и тогда можно смело наращивать лед, поливая поверхность водой на морозе.
Карасев сидел на приготовленной для ледяшки доске в коровнике, в ожидании необходимого материала. Здесь было темно. Тощая корова беззвучно жевала, не обращая внимания на молодого хозяина.
– Карась!
– Я тут! – отозвался мальчик. Кузя и Сеня вошли в коровник.
– Темно! Зажгем огарок, – предложил Кузя. – Сенька, у тебя спички есть?
– На звезду надо огарки, – предупредил Карасев.
– Я много набрал. Полный карман. Хоть на всю ночь хватит!
Сеня чиркнул спичку. Корова повернула голову на свет, равнодушно посмотрела на ребят и шумно вздохнула. Кузя вытащил из кармана огарок тонкой восковой свечи и зажег его. Когда огонек разгорелся, он нашел толстый гвоздь, вколоченный в бревно, накапал воску и прилепил к нему свечку. Затем вытащил две просфоры и протянул их приятелям.
– Держите. Мягкие, понимаешь!
– Где ты взял? – спросил Карасев.
– В церкви. Просвирня на продажу принесла цельный мешок. Вот я и взял! Она сама велела. Возьми, грит, штучки три… Я и взял.
Говоря это, Кузя присел на корточки к стене, вытащил из-за пазухи пять штук белых просфор и положил их на колени. Ребята с аппетитом принялись жевать мягкие, вкусные хлебцы.
Отец Кузи был убит на русско-японской войне. Мальчик пользовался расположением священника и каждую субботу и воскресенье прислуживал в церкви: раздувал кадило, ходил с тарелкой собирать копейки у молящихся, тушил свечки у икон, следил за лампадками. Выгода от этого легкого занятия была не малая: больше, чем он зарабатывал на откатке вагонеток.
Корова почуяла хлебный запах, развернулась и, вытянув шею, потянулась к хозяину.
– Ну да… тебе надо сто штук… – проворчал он, отталкивая морду коровы.
– Дай одну, – великодушно сказал Кузя, протягивая просфору.
Карасев взял хлебец, посмотрел на корову и спрятал просфору в карман.
– Пускай сено жует, все равно не доится. А просфорку я лучше мамке дам.
Ели не спеша. Разобрать вкус хлеба и получить от этого удовольствие можно, только сильно его разжевав. Поэтому ребята откусывали маленькие кусочки и подолгу жевали.
– Ребята, а поп грит, мой батя в раю живет и сверху на меня смотрит, – задумчиво произнес Кузя.
– Ну да! Откуда он знает? – насмешливо отозвался Сеня.
– Он, грит, помер за веру, царя и отечество на поле брани. – А японцы, грит, нехристи. Верно?
– Врет он все, – тем же тоном сказал Сеня.
– А Васькин отец, грит, в аду на сковородке жарится, потому что бунтовщик… – продолжал Кузя, – против царя пошел.
– А ты и поверил? – возмутился Кара-сев. – Он революционер! За рабочее дело дрался… Наших бы тоже могли повесить…
Отцы обоих мальчиков, после разгрома восстания, были сосланы в Сибирь на каторгу.
– А я что, не знаю, что ли? – смущенно сказал Кузя, поняв, что поповские речи обидели друзей.
За стеной послышался тонкий голос Маруси:
– Мальчики, где вы?
– Здесь! – крикнул Кузя. – Заходи, не бойся.
Маруся нашарила рукой скобу и с трудом распахнула дверь.
– Ой, мальчики, стынь какая! У меня совсем нос отморозился! Пойдем славить-то?
– Конечно пойдем, – ответил Карасев, помогая закрыть дверь.
Маруся подула на пальцы и погладила коровью морду.
– А что вы тут делаете?
– Спрос. Кто спросит, тому в нос! – серьезно ответил Кузя и протянул ей просфору. – На вот… ешь!
Девочка взяла просфору, села на корточки в уголок и молча принялась жевать.
Давно было заведено, что никогда ни один углан не водится с девчонками, но отец Маруси, веселый балагур, с ярко-рыжими волосами, после восстания умер от ран в больнице, и поэтому мальчики добровольно взяли над ней опеку и приняли в свою компанию. Маруся дорожила исключительным положением и старалась держать себя с достоинством.
В коровнике сравнительно тепло. Уютно горит свечка.
– Ты давно ждесь, Карась? – спросил Сеня.
– Засветло пришел, а она… как нарочно… – сердито ответил тот и бросил в корову щепку.
Терпение его иссякло. “Придет Васька, пойдем славить, и доска останется не намазана”, – думал он.
– А как это может быть? – проговорил Кузя, ни к кому не обращаясь. – В церкви икона нарисована… Рождество Христово. Он, грят, во хлеву родился, а печки там не было. Как он не замерз.
– Потому что бог! – сразу отозвалась Маруся.
– Ну да… бог! – передразнил ее Сеня. – В такой мороз и богу не вытерпеть. Там жаркая страна и морозов не бывает.
– А на том свете морозы бывают? – спросил Кузя.
– А про это никто не знает…
Снова восстановилось молчание, но ненадолго.
– Надо бы спевку устроить, – предложил Кузя, заметив, что ребята съели просфорки, и, не дожидаясь согласия, откашлялся и запел.
Не понимая смысла славянских слов, коверкая их по-своему, пели старательно, вытягивая шеи на высоких нотах.
“Рождество твое, Христе, боже наш, вос-сия мирови свет ра-а-зума-а. В нем бо звездам служа-ащие и звездою уча-ахуся. Тебе кланятися, солнцу пра-авды, и тебе видети с высоты восто-ока. Господи, слава тебе”.
Закончив одну молитву, сейчас же запели: “Дева днесь”, но вдруг послышались долгожданные звуки коровьих шлепков. Карасев вскочил, схватил приготовленную доску и деревянную лопаточку.
– Кузька, посвети…
Быстро принялись за дело и, когда все было готово, намазанную доску выставили на мороз.
– Во! За ночь так прихватит… Я те дам, – сказал Сеня. – Утром я тебе помогу, Карась.
– Очень толсто не наращивайте, – посоветовал Кузя. – Тонкий лед крепче.
– И без тебя знаем.
– А что это Васька долго? – недовольно протянула Маруся. – Пора уж…
– Успеешь. Свечки надо поставить. Пошли…
Отряхнув ноги в сенях, вошли в дом, прибавили в лампе свет и занялись звездой.
Карманы у Кузи дырявые, и все содержимое проваливалось за подкладку кацавейки. Вытаскивая огарки свечей, он не заметил, как обронил на пол небольшой металлический предмет.
– Чур на одного! – сказала Маруся, нагибаясь.
Занятые звездой, ребята не обратили внимания на восклицание девочки. Маруся подошла к лампе и стала разглядывать находку. Четырехгранные, с углублением посредине, металлические палочки были связаны вместе. На одном конце они имели букву. Некоторые буквы она сразу узнала: Д, О, И. Другие были почему-то перевернуты задом наперед.
– Ты где взяла? – неожиданно грозно спросил Кузя, выхватив у нее из рук находку.
– Я нашла… – робко ответила Маруся.
– Где нашла? – А вот здесь.
Девочка показала рукой на пол и такими ясными глазами посмотрела на мальчика, что сомневаться не приходилось. Положение создалось затруднительное: надо было как-то объяснить, предупредить, иначе она могла проболтаться и наделать бед.
– Это мое. Марусенька, ты никому не сказывай, – таинственно прошептал Кузя. – Слышишь, Маруська? Если узнают, все пропадем. Посадят в “чижовку”.
– Я не скажу… Кузя, а на что тебе? – таким же шепотом спросила она.
Мальчик оглянулся. Карасев и Сеня вставляли огарок свечи в звезду и не обращали на них внимания.
– Гляди!
Он взял руку девочки и приложил связку буквами к ладони, сильно нажал. На коже отпечатались слова.
– Видала! – прошептал он. – Такими буквами книжки печатают. Только ты никому не сказывай.
Маруся недоверчиво слушала и с удивлением смотрела на ладонь. Буквы вдавились на коже и сначала были синеватыми с белыми каемками, затем начали краснеть, расплываться и, наконец, стали еще заметнее.
– А где ты взял? – поинтересовалась она.
– Я тоже нашел, – соврал он и, погрозив пальцем, спрятал связку в карман. – Только ты никому… Побожись!
– Нет, ей-богу, никому, – охотно сказала девочка и перекрестилась на Кузю.
Звезда была готова; время шло, ожидание томило, и ребята устроились кучкой в темном углу около печки, разговорились.
– А сегодня в полиции Кандыба дежурит, – сообщил Кузя, знавший все новости поселка.
– Он “братоубивец”, – заметила Маруся. – Дядя Степа сказывал, его надо в шурф спустить вниз головой.
– Не твоя забота. Придет время, и спустят, – остановил ее Сеня. – Ты лучше помалкивай.
– А он один там? – спросил Карасев.
– Один.
– Вот бы ему теперь стекла вышибить! На улице-то мороз! – предложил Карасев.
– Давайте! – живо согласился Кузя. – Возьмем полены да ка-ак звизданем, одним разом!
– Нет… Стекла не надо. Ни к чему, – возразил Сеня. – Вот если спалить. Фараоны пьяные, никто не увидит…
Глаза ребят загорелись злым огоньком. Воображение легко представило картину возможного пожара.
Бьет в набат церковный колокол, и тревожные удары гулко разносятся над поселками. Огонь разгорается все ярче и ярче, искры летят к небу, и никто не хочет тушить ненавистную “чижовку”.
Неукротимую злобу затаили сироты против полиции после восстания. Там служили, по их мнению, виновники всех бед, горя и страданий. А главное, пристав или, как они его называли между собой, “живодер”. Часто мечтали ребята о мести за отцов, строили всевозможные планы, но Вася Зотов всегда останавливал и, что называется, охлаждал их пыл. Ослушаться его они не смели.
И только Кандыба дважды почувствовал на себе силу их ненависти. Один раз они подобрались к его дому и по команде выбили все стекла. В другой раз достали каустика и, когда Устинья, жена Кандыбы, развесила на дворе после стирки белье, они ночью перемазали его ядовитой солью. Кандыба, конечно, догадывался, кто это сделал, но молчал. Во-первых, “не пойман – не вор”, а во-вторых, боялся, что может быть и хуже: пустят “красного петуха”.