– А теперь красная… – говорит девочка и протягивает полоску.
– Нет, синяя, – с усмешкой отвечает мальчик и берет со стола полоску синего цвета.
– Ну вот, опять синяя… Няня, что он все синяя да синяя!..
– Ему видней, Ритуша. Пойдем-ка лучше спать.
– Нет… Я не хочу спать. Я когда сама захочу… – плаксиво тянет она, видя, что нянька положила ножницы и отодвигает бумагу. – Пускай тогда и Сережка идет спать.
– Он старше. Ему можно еще часок посидеть.
В это время в столовую вошел высокий мужчина с коротко подстриженной квадратной бородкой. Увидев его, девочка соскользнула со стула и бросилась навстречу.
– Папа пришел!
Инженер подхватил дочь на руки, нежно поцеловал в щеку и, устроившись к столу, посадил ее на колени.
– Папа, а Сережка мне не дает клеить, – вытянув нижнюю губу, пожаловалась она, разглаживая отцовскую бороду. – Я тоже умею…
– Ну да, умеешь ты… Она, папа, криво клеит и все перемазала… Посмотри, на что у нее похоже платье!
Отец взял руку девочки и шутливо продекламировал:
“Шаловливые ручонки,
Нет покоя мне от вас,
То и дело натворите
Вы каких-нибудь проказ…”
– Папа, ты не уходи… Я сейчас… – сказала Рита и, соскользнув с колен, убежала в спальню.
– Папа, а мама пришла? – спросил мальчик.
– Нет, Сережа, она осталась танцевать.
– А почему ты вернулся?
– Потому что соскучился без вас, – с грустью ответил отец. – К тому же танцевать я не умею.
Вернулась Рита и, забравшись на колени к отцу, снова начала разглаживать бороду на пробор. Откинувшись на спинку стула, Георгий Сергеевич Камышин закрыл глаза. Руки дочери приятно щекотали подбородок, и ему было тепло, уютно.
– Папа, ты спишь? – шепотом спросила девочка.
– Нет.
– Открой глаза.
Георгий Сергеевич исполнил просьбу дочери, но сейчас же опять закрыл их.
– Звонят! – сказала Рига.
Кухарка была отпущена в гости, и нянька, положив ножницы, отправилась в прихожую открывать. Через минуту инженер услышал, как она прошла в его кабинет, где топился камин.
“Кто же приходил?” – подумал он.
– Папа, на улице мороз? – взглянув на опущенную штору, сказал Сережа.
– Да. Крепкий мороз.
– А ты его видел? – неожиданно спросила Рита.
Георгий Сергеевич открыл глаза и с удивлением посмотрел на дочь.
– Кого видел, Ритуша?
– А деда Мороза?
– Ах, деда Мороза! Нет. К сожалению, не видел.
– Папа, расскажи что-нибудь! – попросил Сережа.
– Про колобок! – сейчас же подхватила девочка.
– Да ну тебя с колобком! Ты уж не маленькая. Нет, папа, ты лучше расскажи про настоящую жизнь, – предложил Сережа.
Эта необычная просьба сына удивила Георгия Сергеевича. Он внимательно посмотрел на сосредоточенное лицо мальчика и снова закрыл глаза.
““Рассказывать про жизнь”. Откуда у него такой странный вопрос?” – думал он.
Рита оставила бороду и, в ожидании рассказа, завозилась на коленях, устраиваясь поудобнее.
– Ну, папа, не спи! – сказала она, гладя теплыми ручками по щекам.
– Я не сплю, Ритуся. Я думаю, о чем бы вам рассказать…
– Рита, не мешай, и сиди, как мышь в крупе, – строго сказал Сережа.
Девочка с минуту молчала, обдумывая приказание брата, и нерешительно возразила:
– Я не умею, как мышь… Я лучше, как ты.
Что же он может рассказать сыну интересного о жизни? – думал Георгий Сергеевич. Особенно сейчас, после бури первой революции, когда сместились все понятия, когда лучшие надежды рухнули и когда сам он растерялся и никак не может разобраться в этой жизни.
Рассказывать не пришлось. До слуха его донесся второй звонок. В прихожую ушла нянька и скоро, открыв дверь в столовую, сообщила:
– Барин, к вам пришли.
Георгий Сергеевич посадил Риту на стул и поднялся.
– Работайте, детки…
…Иван Иванович Орлов приехал на работу в Кизел осенью. Невысокого роста, широкоплечий, с бритым лицом, на котором всегда играла ироническая улыбка, он произвел приятное впечатление в среде местной интеллигенции, но оказался нелюдим и избегал широкого знакомства. Никто о нем ничего не мог сказать ни плохого, ни хорошего.
Георгий Сергеевич был крайне удивлен, когда увидел этого нелюдима потирающим руки около камина.
– Кого я вижу! Иван Иванович! – радостно воскликнул Камышин. – Вот уж не ожидал! Очень рад, очень рад! Попутным ветром занесло вас.
– Завернул на огонек, Георгий Сергеевич. С визитом… – сказал Орлов, пожимая руку инженера. – А супруги нет?
– Она осталась в конторе, а я вот сбежал… Не выдержал. Прошу к столу, Иван Иванович! С мороза так приятно…
Около окна был накрыт маленький столик. На нем стояли три бутылки с вином, графин с водкой и различная закуска. Георгий Сергеевич налил водки в граненые рюмочки и протянул одну из них гостю.
– Прошу! Но не ставить! – предупредил он.
– Зачем же ставить? С праздничком, Георгий Сергеевич! Я хотя и никудышный христианин, но праздники люблю…
Они чокнулись и выпили. Разглядывая закуску, Иван Иванович как бы мимоходом сказал:
– Георгий Сергеевич, там у крыльца мальчики ждут… – славельщики. Жалуются, что ваша прислуга не пускает их, а вы приглашали…
– Да, да, – спохватился Камышин. – Няня! Няня!.. Няня, почему вы не пустили детей? – крикнул он.
Нянька вошла в кабинет с дровами и, положив их перед камином, проворчала:
– Да какие же это дети, барин! Шантрапа. Наследят, нагрязнят…
– Я их пригласил, надо пустить! Ноги они вытрут… И вообще ничего страшного нет. Сейчас же пустите! – приказал Камышин.
– Барыня станут сердиться…
– Няня, делайте, что я вам сказал.
Нянька покосилась на гостя и, неодобрительно покачав головой, вышла в переднюю.
Иван Иванович понял, что Камышин в доме не глава и если нянька послушалась его, то только потому, что не хотела “конфузить” своего барина перед гостем.
– Почему же вы сбежали из конторы, Георгий Сергеевич?
Камышин провел рукой по волосам, жест, который он часто делал, и, глядя в потолок, решительно ответил:
– Признаюсь вам, Иван Иванович… Это веселье мне не по душе… Сейчас, когда еще в России льется кровь… Когда народ расплачивается за свои ошибки… Мне не до веселья. – Камышин как-то боком взглянул на гостя и, увидев невозмутимое выражение на его лице, продолжал: – А потом есть еще одна причина… Я не хочу встречаться с одним человеком… Удивительно неприятная личность!
– Кто же это такой? – подняв брови, спросил гость.
– Кутырин… Пристав. Руки у него обагрены кровью… И вообще карьерист! Жестокий, холодный. Не люблю его.
– Не любите и боитесь, – с усмешкой проговорил Орлов.
– Боюсь? Почему боюсь? – удивился Камышин.
– Слышал я о ваших подвигах, Георгий Сергеевич. Говорят, во время восстания вы не сидели сложа руки…
– Какая чепуха! – возмутился Камышин и сильно покраснел. – Не верьте сплетням. Сейчас всех подозревают.
– Я не верю, – усмехнулся Иван Иванович. – А насчет Кутырина вы напрасно… Человек он энергичный, умный, дело свое знает.
В это время открылась дверь и за ней показались славельщики. Мохнатые шапки, большие валенки, в заплатах и не по росту одежда. В руках одного бурак и самодельная звезда с мигающей свечкой внутри. Носы и щеки красные, глаза блестят любопытством.
– Куда вы звезду тащите! Оставьте ее в прихожей! – сердито приказала нянька.
– А славить-то как? – удивился Кузя.
– Без нее хорошо.
– А-а… славельщики! – обрадовался Камышин и, подойдя к двери, крикнул: – Рита, Сережа, идите сюда! Славельщики пришли!
– Куда вы лезете, прости господи!.. Встаньте в сторонку! – все так же сердито командовала нянька.
– Оставьте их, няня, – нахмурился инженер.
Прибежали Рита и Сережа. Георгий Сергеевич взял девочку на руки, а Сережа подошел к ребятам и дружески им улыбнулся. Ребята сняли шапки и, смущенно переглядываясь, молчали.
– Начинайте, пожалуйста… Не стесняйтесь! – ободрил их хозяин.
– Давай, Кузя! – вполголоса сказал Вася Зотов. – Не шмыгай ты носом-то!
– В тепле оттаял, – тихо пояснил Кузя, вытирая нос рукавом и, кашлянув для порядка, запел “Рождество твое, Христе, боже наш…”
От волнения он запел слишком высоко, и поэтому пели давясь и напрягаясь. Когда кончили первую молитву, Зотов дернул его за рукав и начал сам: “Дева днесь пресущественного рождает…”
Взял он правильный тон, и вторую молитву спели стройно и дружно. Шуточную песню петь не решились, а просто Карасев вышел на середину комнаты, наклонился и, протянув шапку, сказал:
– С праздником!
– Очень хорошо! Спасибо. Няня, принесите им конфет, пряников, орехов… И побольше, пожалуйста.
– Вы лучше деньгами дайте, – неожиданно попросил Зотов.
Камышин взглянул на гостя и пожал плечами.
– Детям в руки я денег не даю, Вася. Это мой педагогический принцип…
И, только сказав, он понял, как это глупо. Вот она жизнь, о которой хотел знать его сын, – мелькнуло в голове. – “Это же сироты. Жертвы безумия отцов, бросившихся с оружием на самодержавие. Чем они виноваты?”
– Хорошо, хорошо… – поправился Камышин. – Сейчас. – Спустив девочку на пол, порылся в карманах и не нашел мелочи. – Одну минутку подождите меня. Погрейтесь у камина, – сказал он и вышел.
Сережа видел, как смутился отец. Проводив его глазами, он сделал шаг к ребятам, намереваясь что-то сказать, но повернулся и ушел за отцом.
Иван Иванович стоял у стола и с обычной улыбкой молча наблюдал.
– Пойдем-ка, Ритуша, спать, – со вздохом сказала нянька. – Не дай бог, мамаша придет. Попадет нам всем.
– Няня, а зачем они пели?
– Христа славили… Наследили-то! Господи! Вот наказанье на мою голову. Кресло-то хоть не лапай! Руки-то у тебя…
Она не докончила. Безнадежно махнув рукой, взяла девочку и вышла следом за хозяином.
Ребята столпились у камина и шептались.
– Пряников-то не дадут, стало быть? – шепотом спросил Кузя, но его толкнул в бок Сеня и глазами показал на Орлова.