- Теплы-ынцы!.. - воззвал он громоподобно.
Сражение побурлило еще мгновение, потом дрогнуло, как бы загустевая, а там и вовсе застыло. Супротивники, опуская копья и заступы, ошалело вертели головами: где?.. что?.. откуда грянуло?..
Князь, отечески улыбаясь, оглядывал с высокого седла поле боя. По лоснящимся откосам шуршал дождик, в глинистой жиже возились и слабо постанывали раненые, еще не уразумевшие, видать, кто к ним явился. Прочие, понятно, молчали.
- Широта души… - раскатисто, с удовольствием рек Столпосвят, окинув щедрым мановением руки всю толпу разом. - Истинных-то теплынцев сразу видно!.. Если уж вдарим кого - так от всего сердца! Силушка-то - играет, томно силушке-то… Но ведь не со зла же! Так, сгоряча… Ну побранимся, ну подеремся даже… А там, глядишь, и помирились, и никто ни на кого не в обиде… - Приостановился, прищурился лукаво. - Что? Не так?..
Одурели, затрясли головами. Погорельцы - те инда сомлели, услыхав, что величает их князюшка истинными теплынцами. Да и ратники тоже приосанились. Перевели дух, утерли кровушку, закивали истово:
- Так, княже, так…
- Да никому этого не понять! - громыхнул князь, свирепо и в то же время проникновенно выкатывая большие воловьи глаза. - Ни грекам, ни варягам! Были мы для них загадкой, загадкой и останемся!.. А все потому, что души в них нет, в варягах-то, - расчет один да злоба! А ну-ка, боярин! - поворотился он к Блуду Чадовичу, угрюмо нахохлившемуся в седле. - Вели нам по такому случаю из погребов из своих бочку доброго винца выкатить!..
- Да уж послано, княже… - со вздохом ответствовал тот. - Только одной маловато будет. Три - еще куда ни шло…
Вскорости прибыло обещанное винцо - на трех санях. Телега по такой грязюке просто бы не прошла, увязла бы по ступицы. Собрали побитых, сложили в освободившиеся сани, а легко раненым, что могли идти своим ходом, велели держаться за оглобли да за боковины кузовов. С тем и отправили…
Костя Багряновидный тоже принял ковшик и, зная меру, спустился по изволоку в опустевший котлован. Из-за козел навстречу ему выбрался хмурый Кудыка Чудиныч.
- Празднуют? - спросил он с завистью, кивнув на обваловку, из-за которой гремел князюшкин голос. Столпосвят произносил здравицу в честь великого теплынского народа.
- А ти сто зе? - удивился грек.
- Да розмысл не велел рыла высовывать, - с тоской отвечал ему Кудыка. - Тут же все меня знают… В ополчении наших полно, слободских…
Костя, добрая душа, хоть и грек, тут же сходил за обваловку и принес товарищу ковшик винца.
- Слышь, Костя… - сипло позвал Кудыка, осушив посудину до дна. - Ну вот соберет их сейчас Столпосвят, отведет к бродам… Неужто удержат? Против варягов-то!..
Грек Костя лишь уныло шевельнул бровями. Что, дескать, спрашиваешь? Сам, что ли, не слышишь, какие они?..
Кудыка судорожно вздохнул и отдал ковшик. И на что только князюшка надеется? Непонятно…
К вечеру развеселое теплынское воинство, горланя, вышло вразброд к песчаным перекатам, изрядно переполошив вражий стан, где возомнили, будто Столпосвят двинулся на приступ. Гакон Слепой предложил немедля пересечь Сволочь и разогнать эту пьяную ватагу, однако был удержан князем Всеволоком, вновь заподозрившим брата в неведомом коварстве.
Тем временем на западе светлое и тресветлое наше солнышко прорвало низкие тучи и, осенив округу алым сиянием, кануло в далекое Теплынь-озеро. На оба стана рухнула сырая тревожная ночь. Ночь перед сражением…
Всеволоку не спалось. То и дело сволочанский князь, кряхтя, покидал ложе и, нашарив греческие часы величиною с шелом, поднимал их за кольцо к греческой же масляной лампе. Ночка выпала особенно долгой, и Всеволок уже не раз проклял себя мысленно за то, что не догадался послать гонца к Родиславу Бутычу с просьбой препон сегодня не чинить и восхода не задерживать…
Гакон поднялся еще затемно (хотя ему-то это было все равно) и сразу же принялся строить своих варягов в боевые порядки. Князь слышал, как они чавкают по глине и бряцают железом. Кто-то из берсерков [103], откушав, видать, припасенных заранее мухоморов, уже тихонько подвывал и грыз край щита, приводя себя в неистовство перед битвой.
Наконец князь не выдержал, откинул плащ и, выбранившись, встал. Выглянул из шатра в сырую промозглую тьму. Да что они там, в преисподней своей?.. Думают сегодня вообще солнышко пущать или вовсе нет?..
Поначалу Бермята и Вражина только шало улыбались да потирали руки. Распоряжением Родислава Бутыча им платили за каждый списанный на теплынцев час задержки. До сего дня солнышко с участка Люта Незнамыча вскатывалось на промежуточную лунку более или менее вовремя, так что бывшим возчикам приходилось цепляться к каждой мелочи, лишь бы отсрочить миг передачи изделия с рук на руки.
А сегодня, видать, что-то не заладилось у самих теплынцев. Но им-то, Бермяте с Вражиной, какая разница? Задержка есть задержка. Каждый раз бы так!..
Однако время шло, и на рожах у обоих начало помаленьку проступать смятение. В служебной клетушке, настолько тесной, что для освещения ее хватало одной-единственной лампы, стало вдруг душно, и Бермята с Вражиной, не сговариваясь, ослабили ожерелья рубах и расстегнули голубые свои зипуны.
- Слышь, Вражина… - неуверенно начал Бермята. - Сходил бы, что ли, посмотрел…
Головастый жердяй Вражина - в плечах лба поуже - толкнул дверцу и вышел, пригнувшись. Промежуточная лунка была пуста, а из гулкой черной бездны не доносилось ни воя, ни стука, ни грохота, пусть даже и отдаленного… И что уж совсем ни в какие ворота не лезло, нигде ни единого теплынца. Обезлюдел участок…
- Эй! Есть кто живой?.. - перетрусив, позвал Вражина.
Выморочная преисподняя отозвалась долгими отголосками. Из клети, зачем-то застегивая зипун, выбрался Бермята, стал рядом и тоже уставился во тьму. Наконец замельтешил вдали желтенький огонек - кто-то приближался к ним по правому наканавнику главного рва. Подойдя, приподнял лампу, осветив встревоженные рыла сволочан и заодно свое собственное - словно бы из камня выветренное. Чурыня Пехчинич, сотник с участка Люта Незнамыча…
- А-а, вон это кто… - равнодушно молвил он и повернулся, явно собираясь идти назад.
- Э!.. - ошеломленно окликнул его Бермята. - Погодь!..
Немилорожий сотник приостановился.
- Чего тебе?
- Как чего? - растерялся Бермята. - Третий час задержки, а ты - чего…
- Да твое-то какое дело? - не понял тот. - Третий там, четвертый… Радоваться должен - больше денежек получишь.
- Да что денежки?.. - завопил вдруг стоящий рядом Вражина, взмахнув длинными, как плети, руками. - С солнышком-то что?..
Чурыня выждал, морщась, когда спадут отголоски, и повернулся к жердяю в голубом зипуне.
- Ничего. Стоит на извороте, целое-невредимое…
Сволочане переглянулись, сглотнули.
- А… а когда ж подавать думаете?..
- А никогда, - по-прежнему невозмутимо ответил сотник. - Когда варяги со Сволочи уберутся вместе со Всеволоком - тогда и подадим…
Глава 20.
Ночное солнце
»…Тогда взглянул Столпосвят на светлое и тресветлое наше солнышко и узрел, что вся рать теплынская тьмою от него сокрыта. И сказал боярам своим и дружине: «Знамение сие видите ли?» Они же, посмотрев, молвили: «Княже! Не к добру знамение сие». Он, прозорливый, отвечал на это: «Братие и дружино! Тьма-то, чай, не только наши полки покрыла, но и варяжские со сволочанскими тоже. Мнится, не на нас, а на них, окаянных, разгневалось ясно солнышко…»
Летописец вздохнул и, отложив перо, выглянул в левое оконце. Сволочанский берег был пуст. Нигде ни единого храбра, ни единого варяга. Снялись варяги, так и не дождавшись рассвета, и ушли всею силой в Стекольну, столицу свою варяжскую. Вился над пригорками белый парок. Раскаленное добела - чуть ли не добрызгу - солнышко споро сжигало иней и подбирало влагу, уничтожая последствия неслыханно долгой ночи.
Летописец оборотился к правому оконцу. На теплынском берегу по-прежнему кипела стройка. Уже вздымалась из котлована на несколько переплевов некая великая и преужасная махина, видом - черпало с долгим стеблом [104]. А поодаль сплачивали из тесаных бревен и охватывали железными обручами нечто облое, равномерного погиба - величиною с двупрясельный дом.
Позавчера, сразу после ухода варягов и Всеволока, к островку по отмели подобрались трое храбров и с ними сам князюшка теплынский Столпосвят. Ласково перемолвившись с летописцем, осведомился, не терпит ли тот в чем нужды, посулил вскорости подвезти отшельнику припасов, одежки, орешков чернильных. Ну и растолковал заодно, как надлежит разуметь столь спешно возводимую махину…
«И возблагодарив добросиянное, развеявшее супостатов, аки туман утренний, - вновь заскрипело по пергаменту гусиное перо, - дал зарок Столпосвят заложить близ того места, что у Ярилиной Дороги, обильно изукрашенное капище, весьма угодное светлому и тресветлому нашему солнышку. В середине же капища повелел срубить Столпосвят… - Летописец вновь приостановился и поглядел с сомнением на облое деревянное страшилище, собираемое рядом с махиной. -…преогромного округлого идола, во всем подобного ясну солнышку…»
Свадьбу пришлось отложить. Затянувшаяся почти на двое суток ночь (уж больно упрямы оказались варяги) напрочь спутала все замыслы.
Хрипли волхвы, хрипли даже навычные к долгому крику бирючи, по нескольку раз в день утихомиривая взбудораженный люд и разобъясняя без устали, что не на них, не на теплынцев прогневалось добросиянное, но на окаянных сволочан, чуть было не отдавших родную страну на растерзание иноземцам…
А тут еще боярышне вожжа под хвост попала! Велено же было: заведет жених разговор насчет подарка к свадьбе - зардейся сначала, потом подыми звездисты очи рассыпчаты, да и шепни порывисто: поставь-де, ладушка мой ненаглядный, бесплатно рычаг к кидалу - вот и весь подарок… Куда! Вскинулась, взбрыкнула, дядюшку нарекла с прямотою отнюдь не девичьей… Эх, боярин, боярин… Скольких ведь холопов насмерть засек, а одной-разъединственной племяннице разума вложить так и не сумел!..