Осанист и грозен сидел в высоком седле теплынский князь Столпосвят. Ликом смугл, брадою серебряно-черен, брови - что два бурелома. И голос - низкий, рокочущий. Совсем бы страшен был князюшка, кабы не мудрая пристальность в воловьих глазах да не задушевность гулкой неторопкой речи.
- Теплынцы!.. - воззвал он звучно, потом замолчал и надолго опустил голову, погрузившись в скорбное раздумье. По толпе пробежал изумленный шепоток. Слободской люд привык называть себя берендеями и к слову «теплынцы» прибегал лишь затем, чтобы подчеркнуть свое превосходство над сволочанами. Немедля обозначилось в разных концах рыночной площади некое суетливое, но вполне осмысленное движение. Сволочане посмекалистей, услышав первое произнесенное князем слово, принялись торопливо завязывать мешки с явным намерением поскорее дать тягу. А вовсе смекалистые даже и завязывать не стали: царап шапку - да бегом с площади.
Князюшка тем временем вскинул дремучую бровь и обвел подданных проникновенным взором. Потом заговорил снова.
- Знаю… - истово молвил он и впечатал растопыренную пальчатую рукавицу в расшитую тесьмой грудь. - Знаю о вашей беде и печалюсь вместе с вами…
Люд затаил дыхание - ждали, что скажет дальше.
- Волхвов вините?.. Да только не в одних волхвах суть… То не волхвы - то брат мой единоутробный, сволочанский князь Всеволок воду мутит… И лжет, и ползет, и бесится! Завидно, вишь, ему стало, на житье ваше привольное глядючи, вот и подбил царя-батюшку указ написать…
С голодным рыком теплынцы завертели головами, высматривая сволочан, но те уже все исчезли. Даже самые непонятливые.
- Князюшка!.. Заборонушка ты наша!.. - Те, что поближе, рванулись пасть в копыта спокойной низкорослой лошадке. - Не погуби!.. Замолви словечко!..
Князь поднял руку, и вопли стихли.
- Замолвлю… Замолвлю, теплынцы!.. Может, и смилуется царь-батюшка… А не смилуется… Ну что ж… - Тут Столпосвят выпрямился, запрокинул окладистую с проседью бороду. - Тогда суди нас ясно солнышко!..
Глава 4.
Беда беду кличет
Из умственной толчеи выглянула вдруг горестная поговорка, сложившаяся, должно быть, сама собой:
«Вот тебе, бабушка, и нечетный день!..»
Какая бабушка?.. При чем тут бабушка?.. Скорее уж дедушка, поскольку поговорка явно предназначалась для старого Пихто Твердятича, огорошить которого Кудыка собирался прямо с порога.
Да, дожили… Повилась-повилась стружечка - и кончилась. Что ж теперь будет-то? Ежели князь Столпосвят не сумеет уворковать царя-батюшку - это ложись всей слободкой да помирай!.. Ну, положим, лоботесам разным вроде Шумка с Докукой даже и указ не во вред - наобляп режут, чуть лучше сволочан. А вот подлинным-то искусникам как теперь жить? Ни тебе тепла в доме, ни привычной сытости…»
В мысленном затмении брел Кудыка слободкой, плелся - лишь бы нога ногу миновала. Не радовали его теперь ни искорки в сугробах, ни мягкий шепот снега под ногами. Переплевах в пяти от родной подворотни, обозначилось вдруг перед смутным Кудыкиным взором ярко-малиновое пятно. Очнулся - как из яичка вылупился.
Напротив ворот переминался гнедоподвласый [40] конек, впряженный в щегольские варяжские санки, с которых навстречу Кудыке лениво поднялся тугомордый отрок в шубейке, крытой малиновым сукном. Человечек - весь с надолбу, посмотришь - страх берет. Левое ухо, выставленное напоказ из-под шапки, пронято дутой золотой серьгой, и такого же золота цепь болтается на шее.
По спине Кудыки прошел озноб, все позвоночки пересчитал. От Кощея пришли, не иначе…
- Ну ты что ж, Кудыка? - не поздоровавшись, гнусаво запел незнакомец, разводя болтающиеся чуть ли не до колен рукава. - Мы тебя бережем, хоромы вон ни разу не горели, а ты… Умаялся, чай, на нас сидя?
- Так я ж за оберег заплатил… - предчувствуя новую беду, выпершил Кудыка.
- Ась?.. - То ли недослышав, то ли не поверив, тугомордый подался к древорезу украшенным серьгой ухом. - За-пла-тил?..
- Сколько мог! - истово подтвердил тот, выголив на детину круглые честные глаза. - Человек я маленький, шкурка у меня тоненькая…
Детина сначала онемел, потом вскинул руки и отряс рукава до локтей. Показались растопыренные пальцы, унизанные лалами, яхонтами и сердоликами, причем все перстни, по обычаю берегинь, были повернуты каменьями внутрь.
- Шкурка? - зловеще переспросил рослый берегиня. - Да твоей шкуркой терема крыть - не протекут! Убогим представляешься? Заказов, плачешься, нет? А у самого в повалуше берендеек до потолка!.. - Внезапно замолчал, полюбовался перстнями и, повеселев, уронил рукава.
Охнул Кудыка, вспомнил утрешнего мужичка сволочанина - и такое сердце взяло, что сам бы себе язык перекусил.
- И сколько теперь? - спросил он в тоске.
- Сколько?.. - Берегиня прищурился. - Облупить бы тебя до мосольчиков, чтобы впредь не врал, да уж ладно, прощаем… Бери большой оберег…
- А малый куда? - пискнул Кудыка.
Берегиня разинул мохнатую пасть и сказал, куда. Древорез вздохнул, понурился, и пошли они вдвоем в повалушу.
- Ну вот… - удовлетворенно прогнусил детина, когда поленица резных куколок слегка приуменьшилась, а в руках Кудыки оказался грубо вытесанный оберег, тоже именуемый берегиней. - Приколачивай на крышу взамен малого и живи себе… Если кто обидит - дай только знать…
Древорез уныло посмотрел в удаляющуюся малиновую спину. Детину аж пошатывало от тяжести мешка. «Дай знать…» А ежели вот царь обидел, стружку снимать не дает?.. Ох, обнаглели берегини - похлеще леших… И попробуй не заплати! Брусило вон о прошлом годе послал их к ляду, так вскорости и дом сгорел у Брусилы… Наверняка сами берегини и подожгли, с них станется…
Деда он огорошил, как и собирался, прямо с порога. Оторопело выслушав внука, старый Пихто Твердятич молча сгреб бороденку в кулак и замер в трудном раздумье.
- Против гнева властей, - испроговорил он наконец, строго пуча глаза, - первое дело - тирлич [41] да жабья костка…
- Да? - рыдающе вскричал Кудыка. - Это что ж, повешу я их себе на шею - и царь мне одному послабление даст?
Дед несколько смешался, однако приличной годам степенности не утратил.
- Н-ну… Одному-то, понятно, не даст… Значит, всей слободкой надо в мешочки зашить и на шеи повесить…
- Откуда ж мы тебе столько жаб возьмем? В конце-то зимы!..
Дед крякнул. Да, действительно… Сшибши руки у груди, Кудыка цепенел перед ним в отчаянии наподобие резного идола.
- Да и тирлич - травка редкая… - раздумчиво молвил дед, пожевав губами. - Одним волхвам в руки дается на Ярилиной Дороге… Так-то вот, внуче!.. Ни солнышку всех не угреть, ни царю на всех не угодить… Вытерпеть надобно… Покорись беде - и беда тебе покорится…
- Да ты что говоришь-то? - вскинулся Кудыка. - Куда уж дальше-то терпеть? И так вон уже хлеб до самых рук доедаем!
- Мы люди подначальны, у нас бороды мочальны… - со вздохом ответил ему поговоркой старый Пихто Твердятич, и поскреб бороденку, действительно, слегка напоминавшую старое мочало.
- Кому подначальны? - запальчиво спросил Кудыка. - Всеволок нам кто? Начальство, что ли? Владеет сволочанами своими - вот пусть и владеет! Так им и надо, сволочанам… А над нами, окромя Столпосвята, власти нет!..
- Дурак ты, Кудыка, - жалостливо глядя на внука, сказал Пихто Твердятич. - Как сам того не смыслишь? Указ-то, чай, не Всеволок писал… Да ежели царь захочет, он и князя нашего узлом свяжет да в клубок смотает…
- Дед!.. - Вне себя Кудыка подскочил к столу, грянул, не пожалев кулака, в дубовую доску. - Ты мне скажи еще раз такое про князюшку!.. Клубком смотает… Как бы самого Всеволока клубком не смотали!.. Царь… Да что он знает, царь твой? У него вон ограда выше терема…
- Ты постучи, постучи еще на деда! - осерчал тот. - Что ощерился? Аль железо увидал?.. Молод щериться-то - на зубах вон еще волоса не выросли… Не Всеволок страшен, внуче, смута страшна! Знаешь, как оно бывает? Пастухи за чубы, а волки за овец…
Подобно большинству берендеев Кудыка был человек смирный. Однако, услышав про волков и овец, мигом вспомнил он тугомордого берегиню, и такая накатила злость, что усидеть дома было просто невозможно. Ухнул, крутнулся чертом, потом ухватил кол и кинулся бегом на улицу. Кудыка еще не решил толком, кого он будет бить, и поэтому, оказавшись за калиткой, несколько растерялся. До капища было далековато, до погорельцев - тоже…
И тут на беду, свою и Кудыкину, в конце улочки показался обоз с золой. Сволочане, возвращавшиеся с Теплынь-озера, очевидно не знали еще ни о царском указе, ни о том, что случилось на рынке. Иначе бы они просто обошли слободку стороной.
Тощие головастые лошаденки уныло тащили сани, представлявшие из себя короба, поставленные на полозья.
- Бей сволочан! - радостно взвыл Кудыка и, раскручивая кол над головою, ринулся им навстречу.
Возчики удивились, заморгали, однако быстро опомнились и встретили нечаянного супротивника в кнуты. Как водится, с обозами к Теплынь-озеру сволочане отряжали самых нестоящих мужиков: пьяниц, озорников, лентяев… Поэтому драчуны они все были отменные. Кудыку сноровисто перетемяшили сзади чем-то тяжелым и уложили на снег. Белый свет из очей выкатился.
Однако уже в следующий миг, соблазненный Кудыкиным воплем, хлынул с колами из калиток и подворотен улицкий люд. И пошла стряпня, рукава стряхня…
Крепко всыпали сволочанам. Взяли болезных в сусалы да под микитки, отмочалили им бока, перемножили скулы, положили всех лоском, угостили приворотным зельем - чем ворота запирают. Санки поизломали, золу развеяли… Словом, так отвели душеньку, что и беда - не беда.
Лишенный сознания Кудыка ничего этого, понятно, не видел. Очнулся он к вечеру у себя в горнице под сердитую воркотню старого Пихто Твердятича. Голова трещала, как с похмелья, - аж зубы чуть не выскакивали. Не иначе, оглоблей огрели…