тоже было одно на всех. А ночью запускали месяц… Говоря проще - луну… - Розмысл приостановился и поглядел на Кудыку в ожидании вопроса.
- Зачем, Завид Хотеныч?..
- Перво-наперво чтобы и ночью было посветлее. Греть месяц - не грел, а вот светить - светил. А опричь [77] того дни он показывал. Скажем, тоненькая луна, лучковая, а рожки держит влево - стало быть, самое начало месяца. На другую ночь она уже потолще… Ну и так далее.
- Да как же это они так делали, Завид Хотеныч?.. - вылупив глаза, потрясенно молвил Кудыка.
Розмысл усмехнулся уголком длинного рта.
- Это что! - сказал он с горечью. - Они ведь еще и погоду на завтра им обозначали! Скажем, запустили месяц вниз рогами - значит, собираются калить солнышко пожарче, а вверх рогами - стало быть, наоборот, одевайся потеплее… Или так: рога вверх, но нижний крутой, а верхний отлогий - почитай, вся первая половина месяца холодной намечена… Много, много было отличий. Крутые рога, пологие… Яркая луна, тусклая… А как делали?.. Никто не знает, Кудыка. Тайна сия утеряна.
Кудыка инда на прислон спиной откинулся - до того обмяк. Верно говорят: не всяко зелье горстью - иное и щепотью… Розмысл же снова нахмурился, кашлянул деловито и, подойдя к столу, взял новенькую книгу в обтянутых кожей крышках с блестящими коваными застежками.
- На вот, - сказал. - На досуге изучишь. Держи под замком, в руки никому не давай. Недавно с греческого переложили… Разберешься - отправлю по Вытекле с греками кидало ладить. Бери и ступай.
Кудыка вскочил, с бережением принял книгу и, не чуя под собой ног, покинул клеть розмысла…
И сразу очутился посреди целой толпы, вертлявых смуглых греков. Вообще, как успел приметить бывший древорез, заморских гостей в Нави было куда больше, нежели наверху. Кишмя кишели. Собирались по двое, по трое у двери розмысла, поджидали Завида Хотеныча, стрекотали по-беличьи, цокали языками, вскидывали плечи, глаза закатывали. Вот и сейчас… Розмысл при виде их обычно хмурился, но всегда приглашал в клеть и беседовал долго, обстоятельно… Кое-кого из греков бывший древорез знал еще в прежней жизни.
- А, Кудика! Здорово-здорово!.. Ти как? Не сотник пока?..
Тот кое-как совладал с языком и робко отшутился. Отойдя подальше не утерпел, разъял тугие застежки и, открыв книгу, разобрал на первой странице:
«Катапульта [78], сиречь кидало. Примерное описание».
Подивился мудрости, застегнул кожаные крышки и заторопился к себе, в жилую клеть. Чернавы дома почему-то не было, хотя вроде пересмена у раскладчиц давно прошла. Заперев книгу в сундук, вернулся на вторую заставу, где нашел осунувшийся слегка бурдючок и хмельного Ухмыла в обществе двух катал с соседнего оцепа. Помялся, не зная, с чего начать. И так вон уже грамотеем дразнят, а тут еще, пожалуй, и завидовать начнут…
- Слышь, Ухмыл, а что это греки вокруг розмысла так и вьются? - заехал он околицей.
Тот немедля налил до краев берестяной стакан и вручил Кудыке.
- А медом намазано - вот и вьются, - пояснил он. - Снасти новые ладят. Мы им - лес, они нам - снасти. Сказывают вон, еще одно кидало собирать будут… То есть, знамо дело, не здесь, не на Теплынь-озере, а подале, на востоке…
Услышав про кидало (то бишь, катапульту по-гречески) Кудыка навострил уши.
- А мы-то сами что ж? Изладить не можем?
- Кидало? Не-ет, брат… Без греков нам такого не осилить… Я слыхал, они вон даже варягам кидало чинить помогали…
- А нам-то еще одно зачем?
- Откуда ж мне знать? - сказал Ухмыл. - На всякий случай, не иначе… Ты лучше скажи, зачем тебя розмысл звал? Небось, выспрашивал, часто ли винцом пробавляемся?..
Податься было некуда, пришлось признаться, что не катала он больше, а наладчик. Про книгу с коваными застежками Кудыка, правда, умолчал.
- И впрямь, что ли? - возрадовался Ухмыл. - А я-то думаю: что это у меня кончик носа чешется бесперечь?.. Денежка есть? Тогда дуй наверх еще за одним бурдючком!.. Сейчас мы тебя хвалить будем!.. Слышь, братие? Кудыка-то наш! Без году неделя, а уже в наладчики попал!..
Главные ворота с башенками распахнули настежь, и крепкая караковая лошадка, вся наструнясь, вовлекла по зеленой весенней травке на широкий боярский двор обитые кожей княжьи сани. Езда волоком вообще считалась у берендеев почетнее езды на колесах, да и трясло меньше. В торжественных случаях езживали в санях и летом, особливо кто поименитей. Князюшка теплынский Столпосвят, известный скромностью, предпочитал седельце да чепрак, но уж ежели и он по весеннему времени в санках пожаловал, да еще и в собольей шубе, то, стало быть, случай выдался самый что ни на есть торжественный.
В высоком боярском тереме все от сенных девок до последнего приспешника вмиг уразумели: сватать прибыл. Третий уж день шушукалась челядь о чудесном извлечении из-под земли бабьего любимца Докуки, посаженного, сказывают, до времени в погреба под охрану двух храбров - Чурилы да младого Нахалка.
Отстранив холопьев, князюшка сам выбрался из саней, и сразу же был неприятно озадачен сияющей рожей боярина. Насколько Столпосвят знал, Блуд Чадович сильно огорчался предстоящим браком своей племянницы, так что вид ему сейчас полагалось иметь угрюмый.
- Почто ликуешь? - грозно уронив дремучие брови, негромко вопросил князюшка.
Боярин попробовал скорбно скукожить личико - не вышло. Подался устами к княжьему уху и что-то зашептал, шевеля брадою.
Дремучие брови изумленно вздыбились.
- Да что ты?! - Князюшка резко повернулся и, страшно выкатив воловьи глазищи, стиснул боярину локоть. - С чего бы это его так?..
Блуд Чадович беспомощно развел длинные расшитые тесьмой рукава.
- Хвоста, видать, напужался… Племянница, почитай, второй день ревмя ревет…
Князь нахмурился и взглянул искоса на многоцветный переплет косящатого оконца. Верно, подвывали… Причем в несколько голосов. Вообще девичьи лица не в пример боярскому исполнены были самого искреннего горя.
- Ну, смотри, Блуд… - тихо, с угрозой молвил князюшка. - Ежели прознаю, что это ты ему всю снасть отбил…
- Княже!.. - Боярин инда отпрянул, услышав такой попрек. Подсучил долгие рукава, клятвенно воздел длани. Хотел было и личико запрокинуть, да бычья шея не позволила. - Солнышко свидетель, - побожился он со слезой, - напраслину мыслишь!..
- А кроме солнышка? - сурово спросил князь.
- Прикажи - за Лютом Незнамычем пошлю…
- А и прикажу, - омрачив чело недоброй думою, испроговорил Столпосвят. - Веди в хоромы, боярин, будем совет держать…
Оба взошли на высокое резное крыльцо и скрылись в сенях. Челядь переглядывалась украдкой да облизывала губы, не смея явно шептаться. Всяк понимал: попади сейчас боярин в опалу - дворне тоже не поздоровится.
Стремительным, как перед битвою, шагом войдя в горницу, Столпосвят шумно сел на стулец греческой работы, бросил кисти больших рук на широко расставленные колени и замер, недоуменно заломив мохнатую бровь.
- А то самого Докуку призвать, - жалобно предложил Блуд Чадович. - Целая у него снасть, невредимая… Ей-ей, не вру!..
Князюшка с сомнением взглянул на боярина и задумчиво пожевал крупными красивыми губами.
- Нет, это лишнее, - решил он наконец. - Да и важно ли это, а, боярин?.. - Князюшка внезапно повеселел, усмехнулся мудро и лукаво. - Как он там с ладушкой со своей постель творить будет - это уж его дело… Лишь бы свадьба была пошумней!..
- Не знаешь ты моей племянницы, княже, - горестно отвечал ему Блуд Чадович. - Слышь, воет? Какая уж тут свадьба!..
Оба озабоченно взглянули на расписной потолок. Князюшка закручинился вновь. Уж так ему хотелось всколыхнуть народ, насолить Берендею со Всеволоком, так хотелось - и вот тебе на! Из-за какого-то шпыня ненадобного все многомудрые да хитрые затеи идут прахом…
Спустя малое время дверь в горнице отворилась, и порог переступил недовольный Лют Незнамыч. Плешь его была прикрыта все той же тафьей, а хилое тельце облечено все в тот же дорожный терлик.
- Вот так-то вот оно, розмысл… - с грустью сказал ему князюшка. - Мыслили мы девичьему горю помочь, ан не судьба! Ладушка-то ее, вишь, ни на что уже и не способен. Хвоста китового испужался… Эх, как нескладно выходит-то! Что с ним теперь делать прикажешь?.. Присоветуй…
Лют Незнамыч снял тафью и озадаченно огладил выпуклую плешь.
- Совсем не способен?
- Ох, совсем… - сокрушенно вздохнул Столпосвят.
- Ну так в волхвы его.
Несколько мгновений в горнице было тихо. Потом князюшка медленно поднял голову, и воловьи глаза его вспыхнули. Сделать Докуку волхвом? Да это, пожалуй, будет почище, чем женить его на боярышне. Волхвы, они даже царю неподвластны! Что уж там говорить о Всеволоке!.. А народ-то, народ всколыхнется…
Вскочил Столпосвят, кинулся, громадный, к тщедушному розмыслу и вне себя от радости расцеловал накрест в обе щеки.
Глава 14.
Полный откат
Смена только-только началась, когда на участок раскладки заглянул десятник Мураш.
- Кончай работу, Чернава! Кличут…
Та без сожаления кинула обратно в поленицу вязанку резных идольцев и, сняв свою лампу с крюка, последовала за Мурашом.
- Куда кличут-то? - спросила в сутулую спину.
- Наверх, - равнодушно обронил десятник, не оборачиваясь.
Чернава малость опешила, но вскоре сообразила, что Мураш рек иносказательно, имея в виду клеть розмысла, а вовсе не внешний мир.
- А зачем?
- Ворожить будешь…
Раскладчица неуверенно хихикнула. Должно быть, десятник шутил. Представить себе сурового Завида Хотеныча, внимающего речам ворожейки, Чернава была не в силах. Да и о чем ему гадать-то? Пойдет сегодня солнышко в откат или не пойдет?.. Завихляет в желобе или не завихляет?..
Тесным отнорком они вышли к главному рву, но свернули почему-то не вправо, к Теплынь-озеру, а влево, к извороту. Странно… Хотя розмысл Завид Хотеныч всюду поспеть норовит. Про таких говорят: сам по ночам обхаживает, сам собакой взлаивает.