— Не приятней. Я знаю свою жену. Она клиниками несколько месяцев не интересовалась. А вы хотите, чтобы она занялась управлением компанией? Такого не будет, это не про мою супругу. Моя жена слишком изнежена и мягка для того, чтобы от неё зависело что-то большее, чем одна конкретная семья, плюс моя супруга беременна. И даст Бог через определённый промежуток времени она все равно уйдёт в декрет, поэтому я не вижу смысла раздербанивать бизнес, когда я могу просто это все восполнить за счёт недвижки и счетов.
Градову, видимо, что-то не нравилось в моём монологе.
— Странная вы неоднозначная фигура, Адам Фёдорович.
Я улыбнулся.
— Вот вроде бы приходит ко мне супруга ваша на раздел подать. Все так плохо, а потом заявляетесь вы. И вот не могу я сказать, что у вас момент какой-то, что вы хотите обыграть супругу. Вы даже в разводе называете её своей женой. Это все достаточно странно.
— Ничего странного, жена даётся господом один раз и на всю жизнь, вот и все. — Произнёс я. И выдохнул.
— Ну, помимо всего этого, Адам Фёдорович, — проигнорировав мои слова, продолжил Градов, — у вас столько всего в прошлом намешано то, что без какого-либо контроля даже не разберёшь.
— А вам не нужно моё прошлое.
— Вы знаете, как-то интересно, с кем обычно имеешь дело. И вот вроде бы начало такое заводное. На немного рейдерских захватах, на немного подкупах, а потом бац, в один момент добропорядочный бизнесмен.
— Любимая женщина все что угодно может сделать с мужчиной. Даже из отпетого бандита добропорядочного бизнесмена, так что вы должны понимать, что своей супруге я зла не желаю.
— Супруге-то, понятно, — Градов усмехнулся, — но мне вот знаете, что интересно, а что вы будете делать со своей беременной любовницей?
Я напрягся.
Откуда он знал?
— А я не понял.
— Я бы мог сказать, что о вашем скандале знает, примерно треть светского общества. Но я так не скажу. — Градов медленно встал из-за стола и, растерев место между рёбер, сделал два ленивых шага в сторону окна. — Не скажу, потому что ваша любовница искала специалиста в моей компании для того, чтобы получить право не делать никаких тестов днк, ни аборта. Она, конечно, слегка поспешила, обращаясь в адвокатскую контору, надо было просто в ментовку обратиться. Ну вот, интересно. Как же вы эту партию разыгрывать будете?
Я хмыкнул, сложил руки на груди.
— Никак. Моих детей может выносить только моя жена, на этом все, и вы меня очень сильно обяжете, если впредь появление здесь беременной одноразовой девицы не увенчается успехом. Хотя беременной ей ходить не так много времени осталось.
Градов резко развернулся. И вздохнул.
— Тогда думаю. Я могу поговорить с вашей супругой для того, чтобы раздел был немного иным, нежели чем нам представлялось ранее. Я могу вероятно попробовать довести ситуацию до того, чтобы по минимуму затронуть бизнес, но вы очень многое должны будете отдать.
Я покачал головой, оттолкнулся от кресла, встал, расправил плечи.
— Павел Анатольевич… А мне ничего не жалко для жены, вот в чем дело.
Глава 63
Адам.
Разговор с Градовым оставил странное, непонятное послевкусие. Я вроде сказал все правильно, все достаточно взвешенно. Я объяснил свою позицию, но от этого не было ощущения, что действительно все пройдёт гладко. Наверное это было связано с тем, что я не хотел никакого раздела. Я не хотел никакого окончательного разрыва.
Я хотел, чтобы Устиния была со мной. Я знал, как ей будет тяжело, как она будет рожать одна. Я не хотел для неё такой тяжести. Ведь я не самый хороший человек. Скорее всего я самый дерьмовый человек, но оставить на откуп судьбы жизнь своей жены и младшего ребёнка— было за границей моего представления о том, какой на самом деле должна быть семья.
Выйдя от Градова, я набрал Назара.
— Ну что там у вас? — Спросил я нервно и побарабанил пальцами по рулю.
— Пока никакого вопроса о том, чтобы назначить какое-то более квалифицированное лечение, либо уход.
— Назар, я тебе что сказал сделать? — Тяжело вздохнул я и качнул головой.
Боль казалось не проходила и периодически вспышками билась внутри.
— Я понимаю, что сейчас тяжело. Я понимаю, в каком состоянии сейчас София, но давай ты хотя бы сейчас будешь немного собраннее.
— Я не могу быть собранным. Я не представляю, что делать. Ни о какой транспортировке, ни о каком переводе речи пока не стоит. Врачи наблюдают и говорят уже, что Софию надо выписывать, а малыша нет и поэтому…
— И поэтому ты боишься. — Произнёс я холодно, перебивая сына.
Тяжело вздохнул Назар.
— Я могу преподать тебе сейчас очень жестокий урок и он будет заключаться в том, что я не буду лезть в это дело. Твоя семья, твой ребёнок, твоя жена. Ты властен над тем, как развернуть ситуацию. Я могу преподать тебе жестокий урок и он будет стоить тебе вероятнее всего, брака, жены и ребёнка. Не в том смысле, что тебе его не дадут ребёнка, а в том смысле, что его не будет. Я могу тебе преподать этот жестокий урок, который сделает из мальчика мужчину, но я наверное очень дерьмовый отец, потому что я не хочу. Я не хочу преподавать тебе этот жестокий урок и я хочу выкарабкаться из этой ситуации с наименьшими потерями. Поэтому разговаривай с врачами. Обсуждай транспортировку так как есть. Да, с медоборудованием. Да, с полным комплектом медперсонала. На частном джете.
— Отец, ты же понимаешь…
— Я понимаю. И вот мой жестокий урок заключался бы в том, чтобы я сложил руки и просто наблюдал, как сторонник над тем, как ты загибаешься. Но я плохой отец. Я не могу поступить так. Поэтому я тебе ещё раз говорю— договаривайся, обсуждай. О деньгах не думай. Вот поэтому я плохой отец, потому что я готов взять всю ответственность на себя, хотя ответственность твоя.
Я положил трубку, вздыхая тяжело. Понимая, что нервы совсем ни к черту.
Что будет с матерью непонятно, и от этого давящее саднящее чувство в груди только разрасталось.
Страх и паника, что я лишусь родного, близкого человека, били по сознанию, заставляя меня торопиться, нервничать и скорее всего ошибаться.
Я отправил документы по операции матери, знакомому кардиохирургу из Польши. И то, как знакомому— шапочно. Так, про него кто-то, где-то слышал, кто-то рекомендовал. Поэтому мне казалось, что я делаю все возможное. А по факту наверное был прав наш лечащий врач, что скорее всего результата никакого не будет. Но я не мог сидеть сложа руки. Я не мог прекратить бороться. Надо бороться всегда до конца, до победного конца.
Доехав до дома, ещё сидел в машине. Перебирал в памяти все. Набрал Родиона.
— Ты как? — Спросил я, рассматривая, как на детской площадке девочка с русыми волосами выпихнула с качели мальчика и сердце защемило, потому что понимал, что я должен все сделать, чтобы мой ребёнок также весело смеялся на детской площадке.
— Я нормально.
— Ты говорил с Дашей?
— Нет. — Бросил холодно Родион и я услышал в его тоне свои стальные ноты. — Я не собираюсь пока с ней разговаривать. Я считаю, что диалог вообще здесь неуместен. Я буду настаивать на проживании Маши со мной. Плевать уже на лишение родительских прав.
— Ты все-таки действительно говоришь умные вещи. Лишать её не за что.
— Но я собираюсь настаивать на проживании дочери со мной.
Я тяжело вздохнул.
— Понятно. А ещё какие-то новости есть?
— Какие ты хочешь узнать новости у меня? Мама плачет. Машка постоянно спрашивает, где мама. Звонит тёща и истерит в трубку: как я посмел так поступить? Неужели у меня нет ничего святого и вообще как таких, как наша семья, земля носит? Поэтому, если со мной что-то случится, если что-то произойдёт, она будет только рада. По крайней мере Маша вернётся домой. Я на неё матом думал.
Я кивнул сам себе.
— Понимаю. И да, наверное проживание с тобой— это самый лучший вариант. Слушай, есть тут такой человечек — Градов. Попробуй попасть к нему на приём. Мне кажется, что он сможет тебе помочь.
— Я тебя услышал. — Родион первым положил трубку.
Я ещё раз окинул взглядом детскую площадку. Медленно вышел из машины и пошёл в квартиру.
Зайдя внутрь, начал раздеваться прямо в коридоре, чтобы смыть весь этот дерьмовый день. Хотелось позвонить Устиньеи и спросить, как она, но понимал, что лучше не травмировать. Лучше не наседать на неё.
Я успел сходить в душ. Содрать с себя кожу. И в голове так просветлело, что показалось, как будто бы все мне снова подвластно, но только выстрелом прозвучал стук в дверь. Не одеваясь, в одном полотенце я дошёл до прихожей, открыл. На пороге стояла Устиния, заплаканная, нервная, дрожащими руками, сжимающая лямку сумки.
— Софа. Софа. — Тихо произнесла она и шагнула вперёд.
Она ткнулась носом мне в грудь. А я с каким-то боязненным ощущением того, что мне нельзя, все равно поднял руки и обнял её. Прижал к себе.
— Я все решу. Я все исправлю. — Произнёс я тяжело и Устинья от бессилия, от страха, что все будет дерьмово, вцепилась в меня. Ногти впивая мне в спину. Я вдохнул аромат её волос. Сегодня жасмин с тонкими пряными нотами розового перца. Захлопнул дверь. Завёл её и усадил на диван.
Заказал доставку. Сходил и оделся.
Сел рядом и как-то так получилось, что без слов, Устиния прижалась ко мне и заревела горько.
Качал её в руках до тех пор, пока не задремала. А потом отнёс в спальню.
Сон не шёл.
Всю ночь сидел с чашкой кофе в зале. Смотрел на пачку сигарет. Знал, что ей не понравится, даже если я где-то на балконе закурю и поэтому пил кофе до самого утра.
А когда солнце стыдливо выглянуло из-за горизонта, мягкие шаги и тихий со сна голос попросил:
— К маме отвези меня, пожалуйста.
Глава 64
Устинья.
Я сама не поняла, почему мне так стало плохо, что я даже не обратила внимания на то, что я не дома, что я сидела, плакала у Адама на руках, что меня настолько переклинило, будто бы вся жизнь оказалась вдруг на кону. Я не сообразила, когда стала дремать и почему оказалась в постели у Адама. А проснувшись я стала озираться по сторонам, пытаясь сообразить, почему от меня пахнет им.