— Я таких знакомств не признаю. Сама должна увидеть, а уж потом…
— При случае покажу, — сказал на прощание Роман.
Не успела Лиля открыть калитку, как мимо нее прошмыгнула небольшая собачонка, зарычала и впилась зубами в ногу Романа.
Лиля закричала, и собака бросилась обратно во двор. Роман нагнулся, поднял штанину, по ноге сочилась струйка крови.
— Ай-яй-яй, — запричитала Лиля, — это все из-за меня. Я убью ее. Тебе больно?
— Да не очень, жаль только, что брюки порвала. Хорошо еще, что не с наружной стороны, заштопать можно и видно не будет.
Роман достал носовой платок и вытер кровь.
— Пойдем ко мне, я перевяжу. У меня йод и есть.
— Хочешь, чтобы твоя собака совсем меня искусала?
— Я сейчас привяжу ее. — Лиля пошла во двор, было слышно, как заскулила собака.
Роман вошел вслед за Лилей в дом. Она включила свет, достала из шкафа вату, марлю, йод. На ноге, ниже икры, были видны две ранки. Лиля промокнув ватой кровь, смазала йодом и довольно ловко перевязала ногу. Роман разогнулся, вздохнул, оглядел девичью комнату. Над кроватью были прикреплены к стене репродукции немецких рождественских открыток, которые обычно продавались на базаре спекулянтами-ловкачами, любителями легкого заработка. Амурчики, купидончики, пасхальные изречения. Слащавая мещанская дребедень…
— Красиво, правда? — спросила у Романа Лиля.
— Что ж, о вкусах, говорят, не спорят, — уклончиво ответил он. — Спасибо тебе за помощь, пойду, пожалуй, что-то нога побаливает.
— Это я виновата, извини, не заметила, когда она выскочила.
— Когда во дворе такая злая собака, нет ничего странного, что к тебе никто не заходит.
Он слышал, как звякнула за ним защелка на дверях. Стараясь не шуметь, прошел по двору, собаки нигде не было видно. Так же тихо вошел и в свою комнату.
X
Отошла пора желтых сережек на ивах, трескались и разлетались по ветру длинные сережки орешника, надломились ворсистые трубочки-ножки светло-синих звоночков сон-травы, отцвели подснежники, опали белые лепестки курослепа.
Отхлопали крыльями, пикируя над лугом, бекасы, не показывает теперь своего места кулик-веретенник, который раскрывал в воздухе свой длинный клюв и, наводя тоску, кричал: «Это-о, это-о, это-о…», оттрепетали нахохленными разноцветными воротничками на токовищах турухтанчики, оттоковали тетерева. Деревья уже выбросили полный лист, даже старые дубы и те стояли во всей своей красе. Птицы сели на гнезда, а у некоторых уже появилось крикливое потомство.
Было воскресенье. Роман, в тельняшке с закатанными рукавами, сидел в лодке и загребал против течения, чтобы высадиться на противоположном берегу Сожа поближе к лесу. На носу лодки сидела Надя. Подставив локти на колени и подперев руками подбородок, не отрываясь смотрела на Романа…
В институте уже назавтра стало известно, что Надиного парня искусала Лилина собака. И среди студенток попадаются сплетницы. Этих не корми, дай только повод поговорить. Они и рассказали Наде, что Роман ночью пытался проникнуть к Лиле, но во дворе на него набросилась собака. Вот какие нынче парни пошли, верь им после этого. И немудрено, что девушка, лишенная даже самой скромной фантазии, узнав из чужих уст о неверности своего любимого, начинает бог знает что думать о нем. Вот уже который день Надя в воображении своем видит Романа у Лили с забинтованной ногой. Не знает она адреса Романа, но ни за что не спросит у Лили, где же он теперь. Гордо проходила мимо нее в коридоре института, а на душе — хоть плачь. В техникум зайти стеснялась. В субботу свидание с Романом. И если нога у него действительно искусана, других неопровержимых доказательств его неверности ей и не надо. И как ей ни больно, у нее хватит мужества больше не встречаться с ним. А ведь говорил о совести, где же она у него? Может, и директора своего ввел в заблуждение? А она, дуреха, сразу всему поверила. Он, видите ли, в президиум из-за нее не пошел. Как же! Думал, как-нибудь обойдется, и будет встречаться с обеими. Хотя нет, а как же на это смотрит Лиля? Ладно, допустим, она, Надя, не знала об их связи, но Лиле ведь известно все. Что же Роман ей, Наде, скажет в субботу? Как будет изворачиваться?
Роман был в приподнятом настроении: его мать с семьей уже выехали домой. В том лесу, где он партизанил, солдаты поймали немецкого генерала, командовавшего армией, которая вела бои против армии Романенко. Наши войска добивают в «котле» под Бобруйском гитлеровских вояк. Роман сожалел, что его там нет. Отпраздновал бы победу не в тылу, а вместе с атакующими воинами. Своими мыслями он делился с Надей, а она слушала и думала о том, что завтра он также радостно и вдохновенно об этом же будет рассказывать и Лиле.
Перед сегодняшней прогулкой они шли по аллее парка, и Надя уже хотела напомнить ему о ночном свидании с Лилей, но им встретился Сорокин, который подчеркнуто поздоровался только с ней. И она промолчала, потому что Роман мог тут же перевести разговор, причем, мол, здесь Лиля, ты лучше про Сорокина расскажи. Надя даже почувствовала себя виноватой за то, что Сорокин в свое время так подло обошелся с Романом. От него, недалекого и мстительного, еще можно ждать новых неприятностей.
— Такие приятные новости, а ты, Наденька, почему-то грустишь, — с легким недоумением проговорил Роман.
— Все гляжу на тебя и никак не пойму, чего это ты так хромаешь, будто сам побывал в том бобруйском «котле», — натянуто усмехнулась Надя.
— Я тебе все об этом расскажу.
Только теперь Надя решила признаться Роману, что знает о его встрече с Лилей. Роман, человек легкоранимый, воспринял это чуть ли не как катастрофу. В голове зашумело, показалось, что деревья в парке закружились в каком-то диком танце. Что же подумала о нем Надя? Он-то знает, что не виноват перед ней. А ведь она, бедняжка, наверное, столько из-за него пережила. Они сидели на обрывистом берегу Сожа. Внизу под ветерком раскачивались, клонились друг к дружке березки. Та, что поменьше, прятала свою верхушку в ветвях большой, и казалось, что это девушка припала к большому сильному парню. Она то отстранялась от него, о чем-то шептала, то снова приникала к его широкой груди.
— Милая, неужели ты могла так нехорошо обо мне подумать?
— А что бы ты подумал на моем месте?
— Но ведь я тебе во всем верю.
— А я еще только хочу верить тебе.
Надя видела, чувствовала, что он не притворяется, что у него действительно тяжело на душе, хоть выверни ее наизнанку и покажи.
— Чего я только не передумала за эти дни. А когда встречалась с Лилей, то не знала, куда и девать себя. А она, как только увидит, встрепенется, обожжет своими черными цыганскими глазами и пройдет мимо.
— Ты меня, наверное, уже и разлюбила…
— Неправда. Только вот думаю, неужели у нас всегда такая трудная любовь будет? Никакого душевного спокойствия. Иной раз и конспекты почитать хочется, даже песню спеть, а как вспомнишь, что в институт надо идти, оторопь берет — вдруг опять что-нибудь о тебе расскажут. Вот слушаю тебя — верю. А стоит остаться одной, и сразу разные мысли в голову лезут. Я с ними спорю, стараюсь доказать, тебе хочется задать множество вопросов, упрекнуть, а теперь вот вроде успокоилась. Ну, Лилька эта, известная штучка. Ведь никто ее к Федору на день рождения не приглашал, сама прикатила. Меня бы одну, да еще без приглашения, ни за какие коврижки не заманили бы. Я уже догадалась, что успехом она там не пользовалась, иначе бы всем растрезвонила, чтобы ударить по мне. Но слушок о том, что ты ее проводил домой и там на тебя собака набросилась, до меня тоже дошел. А тут еще Вера, ведь они вместе учатся. Я ей о тебе стараюсь не рассказывать. А она, как только что-нибудь о тебе услышит, сразу же: «Вот видишь, вот видишь, какой он». Все допытывалась, целуемся ли мы. Ей только скажи, тут же матери расскажет.
Роман предложил зайти на летнюю танцплощадку. Раньше она действовала только днем, теперь наконец маскировку сняли, хотя лампочки светили еще очень слабо — не хватало напряжения.
Танцы вскоре кончились, и Роман с Надей пошли домой. Они шли быстрее обычного, не задержались и возле ее дома. Роман пошел к себе, за ночь ему еще надо собраться с мыслями, о многом подумать.
Придя домой, лег в постель, но сон не шел, все вспоминался этот день.
Надя сидит в лодке, смотрит на его крепкие руки, заглядывает в глаза. Ей хочется знать не только то, о чем он ей говорит, но и его мысли. У Романа чудесное настроение, главное, что он обо всем рассказал Наде, ничего не утаил, и ему не о чем беспокоиться. Он оказался на высоте, не уронил себя, сохранил верность своей счастливой любви, встретившейся ему на жизненном пути.
Роман останавливал лодку: то у крутого берега, где они с Надей любовались высокой зеленой травой, которую в глубине наклоняла и беспрерывно раскачивала рыжеватая вода, то на отмели, где наблюдали за стройными, черными зуйками, что поблескивали белым подхвостьем, перелетали и перебирали ножками по желтому песку. Тихо подплыли к скопе, которая сидела на торчащем рожне возле берега и, притаившись, караулила рыбу.
— Роман, это не коршун? — спросила Надя.
— Нет. Правда, тоже хищник, но не опасный. Такой, как я, — улыбнулся Роман.
— Не опасный, а за рыбой охотится.
— Это редкая птица, но большого вреда от нее нет.
— Как и от тебя? Ну, сцапает одну рыбешку этот хищник. Подумаешь, велика потеря, в такой большой реке никто этого и не заметит. Рыбы ведь много? — Надя с хитринкой в глазах поглядывала на Романа. — Давай здесь выйдем, смотри, какой красивый луг, лес близко.
Нос лодки уткнулся в берег. Надя прыгнула, но неудачно — замочила одну из своих белых прорезиненных тапочек, которые она, идя на свидание, начистила зубным порошком. Она недовольно сморщилась и запрыгала на одной ноге на траве. Прибрежный ветерок поиграл ее ситцевым, в желтый горошек, платьем, обнажил ноги выше колен. Надя, застеснявшись Романа, прижала платье к ногам. А Роман, опустив глаза, невольно подумал, что Лиля, пожалуй, так бы не поступила. Любуйся, мол, таких ножек ни у кого не увидишь. «При