— Замуж выходит.
Роман увидел, что Павел Иванович будто пытается сдержать улыбку, но тот, прикрыв глаза, задумался, как бы ставя себя на место этого молодого парня. И не решился сказать что-нибудь плохое в адрес незнакомой девушки. Скорее всего, остался при своем мнении, однако, соблюдая необходимый в таких случаях такт, спросил:
— И долго ты с ней встречался?
— Долго.
— Она ведь, наверное, любила тебя. Да иначе я и не думаю, — едва заметно улыбнулся Павел Иванович.
— Кажется, любила.
— Значит, она не по любви выходит. А это непрочный брак.
— Ей жить было нелегко.
— Что ж, если она действительно хорошая девушка, то тем более жаль, что выходит замуж только по этой причине. И ты, значит, по этому поводу так переживаешь?
— Да.
— И зря. Ты ведь теперь не собирался жениться, а учиться в течение пяти лет хотел. Посмотри вокруг. Скольких мужей и жен, женихов и невест потеряли мы во время войны. И что же, разве жизнь на этом кончилась? Мне просто неудобно за тебя, такой мужественный парень, и каким я тебя вижу. Иди и заполни все необходимые анкеты, выспись хорошенько, а завтра еще поговорим.
Роман вышел из обкома, чувствуя, как тяжесть свалилась с его плеч. Стало легче дышать, уже не давила эта невидимая цепь на шее…
«Правда, Павел Иванович — второй секретарь. А может, пойти к первому и попросить, чтобы отпустили меня в мореходку? Нет, Павел Иванович плохого не посоветует». Все правильно. Роман с удовольствием поедет на год в свою столицу. Может, еще там и передумает, откажется от мореходки. Короче говоря, поживет, поучится, а там посмотрит, что делать дальше.
Роман решил пройтись по парку. Парк был безлюдным, заснеженным. На ветках деревьев не тенькали синицы, не постукивали дятлы. Только гудели в морозном воздухе натянутые над центральной аллеей провода. Роман встряхнул головой, посмотрел вверх. «Не в голове ли это у меня гудит?» — подумал он, остановившись возле старого клена. Роман стал вглядываться в дерево, и вдруг словно ожил парк. В воображении возник тот давний зимний день, когда Роман участвовал в городских лыжных соревнованиях. Тогда, на последнем круге, не добежав нескольких метров до финиша, он врезался в этот самый клен, одна лыжа сломалась. Впереди заиграл духовой оркестр, и Роман, быстро сняв поломанную лыжу, побежал на одной. Но кто-то обошел его — Роман занял второе место. Перед ним и теперь возникло бледное растерянное лицо Нади, ему даже почудились аплодисменты вокруг. Надя тогда не хлопала в ладоши, она испугалась, когда услышала, с каким треском сломалась лыжа. Рассказывала потом, что, когда Роман упал, она чуть не вскрикнула, что кто-то рядом засмеялся, и она готова была растерзать того парня. Роман вздохнул и медленно пошел на крутой берег Сожа. Казалось, и ветра вроде нет, но он набегал, холодный, колючий. По льду догоняли одна другую длинные снежные пряди, вихрились, вырывались вверх и словно таяли в воздухе. Березки, стоявшие на берегу, еще совсем недавно перешептывались своей листвою, припадая, сплетались ветвями, теперь, будто расстались, стояли поодаль друг от дружки. «Вот здесь мы сидели вдвоем с голубкой, — подумал Роман. — На Соже тогда тихо и медленно перекатывались серебристые волны, веял теплый нежный ветерок».
Роман резко повернулся и быстро, словно хотел убежать от самого себя, зашагал прочь. Оглянулся, посмотрел на башню и неожиданно для себя решил подняться на нее. Когда еще снова доведется побывать здесь. По винтовой лестнице он быстро поднимался наверх. В пустой башне гулко разносилось эхо от стука его каблуков, и казалось, что позади Романа тоже кто-то идет. Роман вышел на балкон и посмотрел вокруг. То ли оттого, что Роман никогда раньше не смотрел на город с башни зимой, то ли потому, что за ненадобностью сняли всю маскировку военного времени, город виделся белым-белым. Только четырехэтажная школа, в которой жила Надя, выделялась своей серой окраской. Роман и не заметил ранее, что школа не оштукатурена. А вон и окно ее комнаты. Интересно, что теперь Надя делает? Собирается, видно, в институт. Роман смотрел на могучие краны, возвышавшиеся над городом, на высокий белый элеватор. «Вероятно, уже заполнен зерном. Строят, хлеб выращивают. А я? Надо ехать учиться. Правильно Павел Иванович сказал».
Роман взглянул на часы и, быстро спустившись вниз, покинул башню.
XVI
В жизни, как видно, всегда существует какая-то зависимость между тем, что было, и тем что есть. И поэтому каждому человеку, которому когда-то доводилось стыдиться своей бедности, хочется показать, чего он достиг в жизни с течением времени. И особенно это хочется показать человеку, который был свидетелем прошлого.
Когда Надя пригласила Романа к себе, он охотно согласился. Квартира ее свидетельствовала о полном достатке: импортный гарнитур, дорогой ковер, со вкусом подобранные шторы на окнах, хрустальная люстра, цветной телевизор.
— Ты чего загрустил? — спросила Надя у Романа, который, задумавшись, сидел в низком мягком кресле.
— Скажи, а тебе не трудно жить одной, не одиноко?
— Да нет, телевизор выручает. А так — ни в чем не нуждаюсь. Вода на месте, дрова не нужны. Что же до трудностей, ты, наверное, имеешь в виду жизнь без мужчины, то на этот вопрос ответить сложно, ведь в таком положении тысячи женщин.
— Мы еще вернемся к этому. Я вот обратил внимание, что моя фотокарточка стоит у тебя на видном месте. Извини, но если бы ты не пришла на свидание со мной из школы, ей-богу, подумал бы, что специально для этого случая достала откуда-нибудь и поставила.
— Как видишь, есть и мужчина, — грустно улыбнулась Надя, — в моем доме — ты всегда.
— Спасибо, Надюша, извини, пожалуйста. — Роман понял, что затронул самое сокровенное, и, чтобы переменить тему разговора, спросил:
— А где же теперь Вера?
— Вера вышла замуж за военного, уехала с мужем в Германию.
— А где твои дети?
— У меня один сын, окончил десять классов, теперь на флоте служит.
— Расскажи, Надюша, о своей жизни подробно. Ведь столько воды утекло.
— Да, — вадумчиво проговорила Надя, — ушли годы…
…Выйдя замуж, Надя первое время жила дома, с родителями. А потом Косяку дали комнатку в полуразрушенном доме с печным отоплением. Как-то привез на машине какой-то незнакомый человек дрова. Надя открыла дверь, а он и спрашивает:
— Отец ваш дома?
— Нету, — Надя растерялась, покраснела.
— Где же их сбросить?
— Здесь, пожалуйста, во дворе.
Без матери и сестры ей одной оставаться было жутковато. А беременность протекала тяжело. Часто теряла сознание, рвоты, сонливость. Надя начала упрекать мужа:
— Исидор, ты же обещал, что перевезешь из деревни дом, что будем жить все вместе.
— А зачем мне такая семья, кавардак устраивать, — ответил Косяк. — Что, тебе негде жить?
— Мне трудно одной.
— Ты ведь в академическом отпуске.
— Ну, а потом?
— Господи, если не справишься, обойдешься и без науки. На жизнь заработаю, да и мать поможет, сала и мяса у нее в достатке.
Так и повелось. Косяк на работу, а Надя — к матери. Случалось, что вместе плакали. Вскоре родился сын. Надя хотела отвозить малыша к матери, чтобы продолжать учебу, да куда там, Косяк и мысли такой не допускал: «Красивым женщинам наука впрок не идет». И семь лет жизни вылетело с кухонным дымом в трубу. Ревновал, не разрешал даже с ребенком выходить в парк. Умер отец. Надя взяла сына, все свои пожитки и — к матери, за ширму, где лежал отец. Вера институт окончила, а Наде пришлось поступить на третий курс заочного отделения и работать в больнице медсестрой. Вскоре умерла и мать.
— А почему же ты до сих пор не вышла замуж? — спросил Роман.
— Если признаться, то, как говорится, сватали. Приезжал один старый холостяк, он здесь, недалеко от города, директором школы работает. Понравилась я ему. Человек неплохой. Чистоплотный, не пьет, не курит. Я и спрашиваю у него: «А почему вы решили жениться?» Подумал он и отвечает: «А знаете, как трудно жить одному?» А я: «В каком смысле?» Отвечает: «Некому белье постирать, еду приготовить — все сам, так можно и язву нажить». «Нет, уж, думаю, не хочу и себе наживать язву, не желудка, конечно, а души. Иди, миленький, ищи себе другую».
— А как ты смотришь на современную молодежь?
— Они больше об удовольствиях думают, чем о семейном счастье. В наше время была любовь, но была и боязнь. Обстоятельства вынуждали думать о будущей жизни. А теперь все иначе, молодежь обеспечена всем. Но надо как-то воспитывать их, чтоб знали, что значит в жизни настоящий друг! Теряешь дорогого человека, притупляется со временем чувство любви. А вернуть его уже нет никакой возможности. Так и я живу. А как мне хотелось счастья! И ни с кем об этом не поговоришь, не поделишься. Знаешь, я всегда и повсюду ходила с сыном. Бывало, идешь с ним по улице, встретишь семейную пару с детьми. А кто-нибудь из ребят вдруг и позовет: «Папа!» А мой сынок как-то весь встрепенется, прижмется ко мне, обнимет ручонками за шею, словно сказать хочет, что я единственная у него. Не зря, видно, столько сказано о полноте семейного счастья. В жизни всякое случается. Для меня одиночество страшнее всего на свете. Если бы ты мне в юности не встретился, не узнала бы я настоящей любви, может, и жила бы с Косяком. А так, поверишь, и он, и все, что было связано с ним, всегда казалось мне противным и мерзким. Вот ты, я уверена, не женился без любви.
— Это верно, долго я после тебя никого не мог полюбить. И то после того, как ты стала понемногу забываться, все равно искал ту, которая была бы похожа на тебя.
— Ну и как, нашел? — улыбнулась Надя.
— Представь себе, в какой-то степени. Я убежден, что, если бы тогда связал свою судьбу с тобой, оба мы были бы счастливы.
Надя, опустив голову, задумчиво молчала. Потом подошла к шкафу и достала оттуда шкатулку. В ней лежала когда-то купленная, но так и не подаренная ей роза и его последнее письмо к ней. Роман с интересом перечитал его.