Еще одна дверь была в конце коридора; мальчик осторожно приблизился и открыл ее. Там деревянная лестница со сбитыми замасленными ступеньками вела в подвальный этаж. И мальчик начал потихоньку спускаться, заглядывая вниз через перила — оттуда таинственно и страшно доносило машинные запахи, мерное гуденье, позвякиванье, тяжелый стук…
Мальчик спустился до конца лестницы и увидел весь подвал — лампы под жестяными абажурами, наклонные столы с ящичками, рулоны бумаги, похожие на свежераспиленные огромные чурбаки; одну низкую серую машину, маслено поблескивавшую отточенным лезвием; и другую машину, ту, что лязгала и шаркала, — у нее качалась, ходила стальная плита, и на этой плите вдруг возникала, невесть откуда, отпечатанная газета; стол опять двигался, газета соскальзывала, мелькнув оборотной стороной, непривычно пустой и белой… Потом мальчик увидел третью машину, самую высокую и необыкновенную; из каких-то лесенок, трубочек состояла она, из блестящих шарниров; молодая женщина играла на этой машине так, как играют на рояле, а возле был еще человек, который размахивал рукой и громко что-то говорил.
Мальчик, боязливо ступая, пробрался вдоль стены и замер у этой странной машины. Наверно, он забыл на какое-то время, для чего пришел сюда. Растрепанный молодой человек в расстегнутой рубахе с закатанными рукавами, весь небрежный, неприбранный, но чем-то похожий на школьного учителя, сидел верхом на стуле. Он заглядывал в подшивку пожелтевших, лохматых от старости газет «Красная Заря» и раздельно, четко выговаривал, будто проводил в классе диктант: «…главная задача… тире… своевременно… и без потерь… убрать… урожай!» А молодая невозмутимая женщина слушала, его, касалась клавишей с буквами, и после каждого касанья в машинке рождался мягкий щелчок, выскакивала тускло блестевшая золотая пластинка, скользила по желобам, догоняла другие пластинки, успевшие выскочить раньше. Каждый звук, каждая буква, произнесенные растрепанным человеком, превращались в золотую пластинку! Буквы собирались в золотые слова, в блистающие строчки: «…соблюдение… агротехнических… правил… сроков уборки… и вывозки…»
Мальчик понял, что человек был секретарем, тем самым секретарем, который один во всей газете принимает объявления. А машина, переливающая буквы в золото, и была линотипом. Секретарь диктовал прямо на линотип.
Размеренная речь секретаря оборвалась, он нагнул лохматую голову, поймал прядку рыжеватых волос и стал накручивать на палец. Женщина невозмутимо ждала, подняв руки над клавишами.
— М-м-м, сейчас… — сквозь зубы сказал секретарь. — М-м-м… Сейчас, Клара. На чем мы остановились?
— «Сроки уборки и вывозки», — сказала женщина.
— М-м-м… Выбросьте эти слова. Сейчас. Я сосредоточусь.
Секретарь заглянул в лохматую подшивку:
— М-м-м… Так. Ага. Давайте с абзаца.
— Дяденька, — тихо сказал мальчик, выходя из-за машины. — Ведь вы секретарь?
— Кто? Что там? Что такое?!
— Мне объявление… — улыбаясь от страха, сказал мальчик. — Я хочу… объявление в газету.
— Клара, да что же это… — проговорил секретарь таким голосом, будто у него болели зубы, а невозмутимая Клара и мальчик отказывались этому верить. — Клара, я же просил не мешать, когда я диктую! Могу я требовать хоть каплю уважения?! Если не к себе, так к своему труду?! Эй, кто там!.. Васька, Марк Иваныч!..
— Дяденька, это очень нужно! Честное слово!..
— Да что же это, Клара?! Марк Иваныч! Немедленно уберите мальчишку! Мне дадут работать, в конце концов?!
Высоко, где-то над рычагами линотипа, показалось сивое, сумрачное лицо Марка Ивановича. Все с тем же отвращением он поглядел на Клару, на секретаря, на линотип, на старые подшивки. Взял мальчика за плечо и, громыхая необъятным, длинным своим передником, повел к выходу.
На середине дороги мальчик стал.
— Я не пойду.
— А?
— Не пойду, — прошептал он и закусил губу. — Мне надо.
— Слушай, не морочь голову.
— Мне вот как надо, — сказал мальчик, и сделалось ясно, что внутри себя он уже давно плачет. Все билось и содрогалось у него внутри, он только боялся выпустить.
Марк Иваныч наклонился над ним, сломавши складками свой передник.
— Слушай, — сказал он, — объявления стоят денег. И мы не берем всякие объявления. Не берем от мальчишек. Даже про собаку мы не взяли бы, не только про ежика. Иди домой.
— Вы не знаете, — сказал мальчик. — Я ведь хотел рассказать…
— Что рассказать?
— Про него. Какой это ежик.
— Я знаю, — сказал Марк Иваныч терпеливо. — Хороший, славный ежик. Только все равно.
— Он всем верит! — сбивчиво зашептал мальчик, догадываясь, что Марк Иваныч вот-вот перестанет слушать. — Он всем доверяет! Он доверяет! Он побежит к любому человеку, понимаете? Он думает, что все люди добрые!
Лицо мальчика было по-взрослому наполненным силой; оно умоляло, требовало, чтобы окружающие поняли. И Марк Иваныч ощутил за словами мальчика что-то значительное, важное, чего мальчик не умел и не мог высказать.
Марк Иваныч подхватил мальчика за подмышки, усадил на покатый лоснившийся стол между ящиков. В ящиках мальчик заметил краешком глаза пластинки с буквами, только не золотые, а как монетное серебро. Слова в ящиках были подешевле, попроще, и мальчику почему-то сделалось не так страшно.
— Ну, валяй, — сказал Марк Иваныч. — Покороче и толково. Ну?
— Я его привез из Москвы, — сказал мальчик и глубоко вздохнул, успокаиваясь после внутреннего плача. — Отнял на бульваре у ребят. Ну, они этим ежиком в футбол играли.
— Как в футбол?
— Ну так. Сапогами. Забивали в ворота.
— Фу, — сказал Марк Иваныч. — Гадость. Пакость!
— У него лапа была сломана. И весь он побитый был, и всех боялся… Даже кушать боялся, хоть голодный. Я не мог его в лес выпустить, он бы сразу умер. И я попросил, чтобы дома оставить, и сделал ему такую будку из картона, травы положил… Знаете, он очень долго боялся! Наверно, месяц! Я шевельнусь — и он сразу свернется. И дрожит так, дрожит! Весь дрожит, и все больную лапу хочет спрятать. А потом стал кушать немножко, а еще потом уже и не боялся. Все забыл, понимаете? Я на руки брал и гладил его. За хвостик трогал. Потом в саду выпущу погулять, а он меня увидит и ко мне бежит. Ну, как собачка маленькая, бежит и мордочку кверху поднимает… Он все, все забыл.
— Ясно, — сказал Марк Иваныч.
— А теперь надо в Москву ехать, в школу. И нельзя больше держать было, я отнес ежика в лес, вот тут, где Лосиный заповедник. И выпустил. Он не хотел один оставаться, за мной бежал, я уж кое-как спрятался. Но теперь-то как? Что же теперь будет?
— А что? — спросил Марк Иваныч и вдруг додумался, сообразил, и кровь прихлынула к его заросшему лицу.
— Ведь там людей много ходит, — сказал мальчик. — За грибами ходят и просто так. А ежик ведь не знает. Он думает, что все люди добрые. И сразу побежит навстречу, когда увидит… Вот я и придумал. Мне сказали… можно объявление в газете. Написать, что здесь живет ежик, который людей не боится. Тогда его бы не тронули…
Марк Иваныч смотрел на мальчика, и мальчик поразился перемене в темном грубом лице его — лицо было виноватым, покрасневшим, и небритая щека подергивалась.
— Чичельницкий! — вдруг закричал Марк Иваныч туда, за линотип. — Чичельницкий! Слушай, иди на минутку!
Стрекот линотипа замер, в проход выглянул растрепанный секретарь с подшивкой газет в руке.
— Что такое? Что еще?
— Иди сюда.
— Ты что — издеваешься?! Я передовицу диктую, я просил не мешать! Это невыносимо, в конце концов!
— Иди, — сказал Марк Иваныч, сердясь. — Иди, тебе говорят. Мальчик, расскажи снова. Вот так, как рассказывал. А ты слушай, Чичельницкий, я тебя прошу.
Секретарь плюнул, морщась подошел и, пока мальчик вновь рассказывал все, нетерпеливо переминался, отвернув лицо вбок, сохраняя все то же выражение больного, мучающегося человека, которого не хотят пожалеть.
— И все? — спросил секретарь, когда мальчик умолк.
— Ты подумай, — сказал ему Марк Иваныч. — Подумай хорошенько. Ведь тут что-то есть.
— Ну?
— Ведь берет за сердце-то.
— Ну?
— Может, сообразим? Повернем как-нибудь?
— Про ежиков печатать? — сказал секретарь и сделал наивные блестящие глаза. — Сюсюк?
— Нет, ты погоди ерничать.
— Ладно, — весело сказал секретарь и развернул подшивку. — Вот, малыш, смотри. Ты умный, сам разберешься. Вот сводка о полевых работах. Передовица. Выступление героев уборки. Тут критическая статья о магазинах. Тут зарубежные материалы — обзор событий. Америка, Индия…
— Чего ты ему прошлогоднюю газету суешь? — в сердцах проговорил Марк Иваныч. — Чего суешь-то?
— А какая разница? — сказал секретарь. И вдруг смутился. Марк Иваныч смотрел на него с отвращением.
— Слушай, Чичельницкий. А зачем? Зачем все это?
— Восемьдесят восьмого марта, — весело сказал секретарь, — ты будешь печатать про ежиков. Но не раньше.
— Трепло. Я серьезно.
— И я.
— Разве дело в ежике? Когда ты слушал, за сердце не скребло? Не совестно было?
— Он ведь не понимает, — сказал мальчик, все улыбаясь, смотря на Марка Иваныча и секретаря с надеждой, хотя понимал уже, что ничего не получится, и все-таки надеясь, надеясь. — Он к любому человеку побежит. Если бы хоть немного напечатать… Просто, что он верит и не боится людей…
— Ну?! — закричал Марк Иваныч на секретаря, багровея и трясясь. — Не дошло?! Не совестно?! Ч-черт, журналисты! Инженеры душ!
— Марк Иваныч, дорогой, — сказал секретарь серьезно. — Не надо. И ты понимаешь, и я понимаю. Мы ж не дураки. Но мы не «Известия», где рубрика «В кругу семьи», где психологические раздумья, нюансы… Им-то можно. И письма сыплются со всего Союза, и тираж опять-таки.
— А нам нельзя?
— Нельзя. Верстай вторую полосу про зернохранилища — и помалкивай. Нули опять же не путай.
— Уборочная, — сказал Марк Иваныч. — Своевременно подготовить амбары и склады. Не допускать потерь. Вывезти в сро