Точно, шлагбаум! Она напечатала слово, но оно все равно выглядело неправильно.
Приоткрыв дверь, в кабинет заглянула Энн-Мари.
– Я собираюсь в «Старбакс», сенатор. Вам что-нибудь принести?
– Нет, спасибо. Но у меня тут затык. Как называется эта еда?
Энн-Мари нахмурилась.
– Можно чуть поконкретнее, босс?
– Это такие длинные булки. – Гвенди показала руками примерный размер. – Внутри что-то мясное и еще горчица и кетчуп. Не могу вспомнить слово.
Энн-Мари улыбнулась, отчего у нее на щеках появились ямочки. Она смотрела на Гвенди с выражением человека, который слушает анекдот и ждет ключевой фразы, когда можно будет смеяться.
– Э… хот-доги?
– Хот-доги! – воскликнула Гвенди и вскинула над головой сжатый кулак. – Да, тошно!
Улыбка Энн-Мари тут же погасла.
– Босс? Гвенди? Вы хорошо себя чувствуете?
– Да, – соврала Гвенди. – Я хотела сказать «тошно», а не «тошно». Возьмите мне черный кофе без сахара, хорошо?
– Хорошо, – кивнула Энн-Мари и ушла… но перед тем как уйти, озадаченно глянула на Гвенди через плечо.
Оставшись одна, Гвенди снова уставилась на экран. Слово, которое подсказала Энн-Мари, мгновенно забылось. Проскользнуло сквозь пальцы, как верткая мелкая рыбешка. Ей уже не хотелось писать эту треклятую статью. И она собиралась сказать не «тошно», а «точно».
– Тошно, точно, точно, тошно, – произнесла она вслух и расплакалась. – Господи, что со мной происходит?
Но она знала, что с ней происходит. Она тошно знала. Она даже знала, когда именно все началось: когда она нажала красную кнопку, чтобы продемонстрировать Шарлотте Морган, насколько опасен пульт управления и как важно держать его существование в строжайшей тайне, пока не удастся избавиться от него окончательно.
Но Шарлотта не должна узнать о ее состоянии.
Никто не должен узнать.
26
Второй день на МФ-1.
Члены экипажа приступили к работе. Все, кроме Гарета Уинстона, у которого нет никаких определенных обязанностей. На станции столько всего интересного, но миллиардер сиднем сидит в своем люксе и почти не выходит наружу. Как Ахиллес, предающийся тяжким раздумьям у себя в шатре, размышляет Гвенди. Она даже может его понять, потому что сама предается тяжелым раздумьям со вчерашнего дня, когда доктор Глен задал ей свой вопрос. Буквально обрушил его ей на голову.
Но в отличие от Гарета Гвенди есть чем заняться. Она посетила метеолабораторию, проверила тамошнее оборудование и долго смотрела на Землю внизу, наблюдая, как темнота гладкой тенью накрывает Северную и Южную Америку (синяя и фиолетовая кнопки на пульте управления). Затем Гвенди приняла участие по «Зуму» в заседании Комитета по вопросам здравоохранения и социальной защиты. Рассказала о важности космических исследований пятиклассникам из Бойсе, которые выиграли видеоконференцию с ней в каком-то конкурсе (или, может быть, в лотерее). Ей самой кажется, что все прошло хорошо, но весь ужас в том, что она больше ни в чем не уверена. Она выпила сразу две таблетки «Тайленола» от головной боли – начавшейся, видимо, из-за стресса, – но чтобы справиться с предстоящим испытанием, нужно что-то посущественнее «Тайленола».
Похоже, все уже знают или подозревают. Все до единого на борту.
О чем они подозревают? Что знают? Что у сенатора Гвендолин Питерсон поехала крыша. Шарики зашли за ролики. Подтекает чердак. Сорвало башню – и далее по списку. И поскольку они находятся на высоте 260 миль над Землей и сенатор Питерсон выполняет какую-то сверхсекретную миссию особой государственной важности, Кэти и доктор Глен решили прояснить ситуацию. Они не знают, что лежит в ее стальном чемоданчике, но знают, что выход Гвенди в открытый космос назначен на седьмой день и что на выходе ее следует обеспечить компактной ракетой длиной шесть футов и диаметром четыре фута. По сути это космический дрон с миниатюрным ядерным двигателем, который может разгонять аппарат лет двести. А дальше ракета полетит в бесконечность уже по чистой инерции.
Реактор в ракете крохотный, не больше мотора в игрушечном поезде, но довольно мощный. Если оператор – Гвенди – что-то напутает с порядком запуска, возможен взрыв, который либо разворотит обшивку станции, либо сведет ее с орбиты. В этом случае МФ-1 рискует улететь в дальний космос или войти в земную атмосферу и сгореть. Впрочем, Гвенди об этом уже не узнает; ее испепелит в первые две секунды.
Кэти старалась быть максимально деликатной.
– Я не смогу с чистым сердцем дать вам разрешение на выход в открытый космос, даже с напарником, если не буду на сто процентов уверена, что вы не страдаете никакими умственными расстройствами.
Доктор Глен высказался прямее, и это было достойно уважения.
– Сенатор, нет ли у вас подозрений, что у вас начинается болезнь Альцгеймера? Мне самому неприятно поднимать эту тему, но при нынешних обстоятельствах ничего другого не остается.
Гвенди знала, что нечто подобное может произойти, и проработала «легенду» как раз на такой случай – вместе с доктором Эмброузом, который хоть и весьма неохотно, но все-таки согласился помочь. Они оба прекрасно знали, что хорошая выдумка включает в себя по возможности больше правды. Руководствуясь этим соображением, Гвенди сказала Кэти и доктору Глену, что ей поручено дело чрезвычайной государственной важности – причем речь идет о благополучии всего мира, – она живет в непрестанном стрессе уже два долбаных года, ее мучает постоянная бессонница, и поэтому у нее иногда случаются приступы забывчивости. Кэти с готовностью согласилась, что в 95 процентах случаев Гвенди проявляет прекрасную дееспособность – в пределах и выше принятого стандарта.
– Но мы в космосе. Внештатная ситуация может возникнуть в любой момент. Об этом не сообщается в пресс-релизах, но все это знают. Знает даже Гарет, и потому он прошел курс подготовки к действиям в чрезвычайной ситуации. Девяноста пяти процентов никак не достаточно. Должно быть сто.
– Со мной все в порядке, – возразила Гвенди.
– В таком случае вы не откажетесь пройти серию тестов, да? – спросил доктор Глен. – Просто чтобы мы были спокойны, выпуская вас в открытый космос с некой секретной и важной миссией, о которой мы ничего не знаем, и мощным ядерным устройством, о котором как раз таки знаем.
– Да, конечно, – сказала Гвенди. А что еще она могла сказать? С того самого вечера, когда Ричард Фаррис доверил ей пульт управления в третий раз, она чувствовала себя крысой в постоянно сужающемся коридоре, из которого не было выхода. Это самоубийственная задача, сказала она Фаррису в тот вечер на заднем крыльце, и вам это известно.
Тестирование назначено на 17:00. Сейчас 16:40. Пора готовиться.
Что означает: пора вынимать пульт управления из сейфа.
27
Еще во время своего депутатского срока в палате представителей Гвенди обзавелась обширными связями. Когда она стала сенатором, у нее появилось еще больше полезных знакомств, что очень ей пригодилось после того эпохального мозгового ступора. Рекомендую отведать их фирменные бушприты, я вас умоляю! Она думала позвонить Шарлотте Морган, но решила, что лучше не надо. Шарлотта – высокопоставленный руководитель спецслужбы. Она может решить, что доверять Гвенди пульт управления слишком рискованно. Гвенди прекрасно осознавала, что доверять пульт кому-то другому – еще больший риск.
После долгих раздумий она позвонила одному из своих новых друзей: Майку Деуайну из Агентства национальной безопасности. Гвенди сказала ему, что ей надо встретиться с психиатром, которому можно полностью доверять. Она спросила, знает ли Майк такого специалиста, заранее предполагая, что должен знать; АНБ строго следит за психическим здоровьем своих сотрудников. Тайны должны храниться надежно.
– Уже теряете разум, сенатор? – пошутил Майк.
Гвенди рассмеялась, вроде как оценив шутку, хотя именно этого она и боялась.
– Пока нет. Разум держится стойко. Я участвую в проверке сотрудников НСО – это строго между нами, Майк, – и у меня есть некоторые вопросы. Деликатные вопросы.
НСО расшифровывается как Национальная система обороны, и для Майка этого было достаточно. Никому не понравится мысль, что за ядерный арсенал отвечают психически нестабильные люди.
– Есть какие-то проблемы, о которых мне надо знать?
– Пока нет. Я работаю на опережение.
– Вы меня успокоили. Есть один специалист… подождите секундочку. Не могу вспомнить фамилию…
Добро пожаловать в клуб, подумала Гвенди и не сумела сдержать улыбку. В надвигающемся сумасшествии есть свои забавные стороны. Или были бы забавные стороны, если бы речь не шла о пульте управления, способном уничтожить весь мир.
– Все, есть контакт. Норман Эмброуз. Наш ведущий специалист-психиатр. Принимает на Мичиган-авеню. – Гвенди записала адрес, а также номер рабочего телефона и личного мобильного телефона Эмброуза. И подумала: Спасибо, Господи, за информацию от АНБ. – Насколько я знаю, у него запись на полтора века вперед. Но, думаю, вы сумеете пройти без очереди. Как действующий сенатор США и все такое.
Гвенди и вправду сумела пройти без очереди и уже на следующий день встретилась с доктором Эмброузом в его приемном кабинете. Как только Эмброуз подтвердил обещание соблюдать абсолютную конфиденциальность, Гвенди сделала глубокий вдох и рассказала ему о своих опасениях: она боится, что у нее начинается болезнь Альцгеймера или деменция. Если это действительно так, никто не должен узнать о ее состоянии, пока она не выполнит определенную задачу высокой государственной важности.
– Насколько высокой? – спросил Эмброуз.
– Высочайшей. Но это все, что я могу сказать. Может быть, пройдет год, прежде чем я смогу выполнить эту задачу. Но, скорее всего, два. Может быть, даже три. Но я очень надеюсь, что нет.
– Можно ли предположить, что если определенные люди узнают о вашей проблеме – если проблема действительно существует, – вас отстранят от этой работы?