– Ледяная Тюрьма – вот место для тех, кто на протяжении всей сказочной истории предавал Зло, включая учителей бывшей школы Добра. Им предоставлялся шанс перейти в Новую школу, но они отказались от него. Теперь их место здесь, – торжественно объявил Рафал, указывая пальцем себе под ноги. – Должен заметить, вам повезло – как раз сегодня у нас появились еще три кандидатки на то, чтобы навеки занять свое место в морозном подземелье.
Сверху раздались отчаянные крики, и над сценой, связанные друг с другом веревкой, повисли Эстер, Анадиль и Дот. На перекинутом через шкив канате их удерживал радостно хихикающий с колосников краснокожий карлик Бизл.
– Эти три так называемые никогдашницы помогли нашим врагам проникнуть через школьные ворота, а одна из них с помощью своего колдовского дара даже изувечила нашего дорогого декана, – сказал Директор и посмотрел на Эстер, которая вместе со своим рогатым демоном извивалась в душившей ее веревке. – Но даже самые последние предатели должны быть осуждены по закону, поэтому…
Теперь зрители переключили свое внимание с трех ведьм на Софи, подошедшую к Директору и вставшую рядом с ним в своей зловещей короне.
– … поэтому я передаю их судьбу в руки моей Королевы, которая не только хорошо знает обвиняемых, но даже жила когда-то с ними в одной комнате, – сказал Рафал, оборачиваясь к Софи. – Итак, что ты скажешь, любовь моя? Каким будет твой приговор? Пожалеть и отпустить их или навечно заковать в лед?
Ведьмы уставились на Софи, безмолвно умоляя ее проявить милосердие. Все три, даже Эстер, которой всегда легче было выбить себе глаз, чем показать слабость.
«Мы с вами долго были вместе, много разного пережили», – думала Софи, вспоминая развеселые деньки в их комнате номер 66. Ведь она считала этих ведьм почти своими подругами.
Вот именно, что почти.
Потому что эти, с позволения сказать, «подруги» всегда были уверены, что Софи ждет одиночество… Они приняли сторону Агаты и ее принца, а значит, выступили против Софи… «Подруги», которые следили за ней, но которых никогда не оказывалось рядом, когда они позарез были ей нужны…
И теперь они ждут, что она бросится грудью на амбразуру, чтобы защитить их?!
Если взглянуть на все с позиций доброй сказки, ведьмы кругом оказывались правы, но Софи-то знала, какая ерунда получалась из всех ее попыток быть доброй. Хватит с нее такого Добра.
– Отправить их навечно в Ледяную Тюрьму, – сказала она.
– Нет! – крикнула Дот.
– Боюсь, что мне остается лишь попрощаться с вами, – усмехнулся Рафал и поднял палец, чтобы перерезать нависший над Ледяной Тюрьмой канат…
– Всегда терпеть не мог прощаний, расставаний, платочков беленьких маханий, – прозвучал голос откуда-то сверху.
Рафал вскинул голову.
С колосников ему улыбался Мерлин, держащий краснокожего карлика за горло.
– Мама! – хрипел Бизл.
Рафал взмахнул пальцем, но Мерлин опередил его и первым нанес магический удар. Вниз по канату скатился огненный шар, сбросил Рафала и Софи со сцены, а карлик Бизл и вовсе улетел куда-то в задние ряды зрительного зала. Лежа на полу, Софи открыла глаза и увидела встающего на ноги Рафала, грузно топающих по направлению к сцене зомби, дымящийся канат…
А Мерлина уже и след простыл, он исчез вместе с тремя юными ведьмочками.
Директор заревел от гнева и повел своих оживших злодеев прочь из театра организовывать погоню.
Софи вяло поднялась на ноги, собираясь отправиться вслед за всеми, но внезапно нащупала какой-то предмет, лежащий в подоле ее платья. Раньше этого предмета там, разумеется, не было и быть не могло.
Звездочка. На черном, как ночь, атласе платья лежала и ярко светилась маленькая пятиконечная звездочка. Напоминание старого волшебника о Добре, от которого отреклась Софи.
Время приближалось к полудню. Агата – с грязными волосами, в застиранной коричневой рубахе, которую она позаимствовала у Ланселота, – стояла, прислонившись к стволу дуба, и смотрела на серебряную, украшенную алмазами диадему, блестевшую в деревянной шкатулке, которую держала в руках Гвиневра.
– Это Ланей вам ее сделал? Прелестная вещица, по-моему, хотя, если честно, я совершенно не разбираюсь ни в драгоценностях, ни в нарядах, – с трудом ворочая языком, сказала Агата. Прошлую ночь она почти до утра прогуляла с Тедросом, а потом едва успела прилечь, как ее разбудила Гвиневра и потащила из дома, сказав, что хочет что-то ей показать. Если бы Агата заранее знала, что речь пойдет о каких-то драгоценных финтифлюшках, она никуда бы не пошла, лучше бы еще вздремнула часок-другой. – Красивая, только… слегка формальная, что ли. То есть, я хочу сказать, что такую диадему можно только на бал надеть или на свадьбу, ведь не будешь же в ней по лугам разгуливать…
Агата не договорила, потому что вдруг подумала – а откуда, собственно, мог Ланселот добыть серебро и пригоршню алмазов? Он что, в перерыве между уборкой в хлеву и дойкой коров успевает покопаться в алмазных шахтах и серебряных рудниках?
Агата начала просыпаться и внимательнее рассмотрела диадему, ее усыпанные алмазами серебряные завитки. Диадема выглядела не новой, даже старинной, пожалуй. И тут у Агаты пересохло в горле. Она вспомнила, что уже видела вот эту самую диадему, и вспомнила где именно…
На поверхности залитого лунным светом пруда, вот где!
На нарисованной рыбками желания мозаике.
И там, на той картине, эта диадема сверкала у нее в волосах.
Агата медленно подняла глаза и взглянула на Гвиневру, которая выглядела по-королевски величественной, несмотря на свое обветренное лицо и грубое домотканое платье.
– Это… Это ваша…
– Думаю, теперь она твоя, – сказала Гвиневра. – Формальная, непрактичная, но твоя.
– Моя? О, нет-нет-нет, вовсе не моя, – хрипло возразила Агата, прижимаясь спиной к дереву.
– Когда мы с Ланей увидели вчера ночью, как вы гуляете с Тедросом по лугам, я так рассердилась на себя! – вздохнула Гвиневра. – Я должна была верить, что Мерлин не ошибся, назвав твое имя, когда заглядывал к нам на Рождество. Я обидела тебя тогда за ужином, прости. Знаешь, иногда бывает проще уцепиться за простейший, лежащий на поверхности ответ, чем искать правду. Этот грех всегда за мной водился, – и Гвиневра торжественно добавила, протягивая Агате шкатулку с диадемой: – Но теперь я исправлю эту ошибку.
Агата еще раз взглянула на диадему и закрыла шкатулку.
– Послушайте, я не могу ее принять! – сказала она. – Я же еще не королева! Я пока что вообще никто… я сегодня даже еще не умывалась…
– У Добра больше нет времени ждать свою королеву, Агата, – твердо ответила Гвиневра. – Прошлой ночью твой приятель Хорт отправился искать Софи и обнаружил, что она исчезла и магическим образом вернулась к Директору школы.
На секунду Агате показалось, что она ослышалась или это просто шутка такая неудачная, но по лицу Гвиневры поняла, что все так и есть на самом деле.
– Как?! Софи возвратилась к… нему?! Но это невозможно… отсюда нельзя сбежать…
– Леди Озера берет под свою защиту лишь тех, кто на стороне Добра. А твоей подруге достаточно было просто пожелать вернуться к Директору, и тот без труда смог проникнуть сквозь магический барьер и забрать ее, – ответила Гвиневра. – Бедный Хорт, он так переживает, что она пропала. Говорит, пойдет на что угодно, лишь бы убить Директора и отобрать у него Софи. Он всю ночь просидел с нами и много что рассказал о вас с Софи. Из того, что я услышала, Агата, мне стало совершенно ясно, чего твоя подруга всем сердцем стремится стать Злой королевой. А ты с той же решительностью и верой должна занять место королевы Доброй. Иначе ни у тебя, ни у моего сына не останется никаких шансов.
Агата промолчала, слова «никаких шансов» так и повисли между ними.
Тишина длилась и длилась, а затем Агата медленно протянула руку и снова открыла лежащую на ладони Гвиневры шкатулку:
– И вы… э… хранили ее все это время?
– Корона Артура остается в Камелоте, и ее получит Тедрос, – спокойно ответила бывшая королева. – А в этой диадеме я была в ту ночь, когда сбежала из дворца. Специально надела ее на случай, если кто-нибудь меня заметит. Решила, что если я буду в диадеме, охранники подумают, что я спешу по какому-то важному государственному делу, и не станут ни задерживать меня, ни будить Артура. Потом я часто хотела уничтожить диадему, чтобы нам с Ланей было легче забыть прошлое, но… Понимаешь, Агата, ведь я все еще королева, и я по-прежнему мать, и этого не отменить, даже спрятавшись от всего мира. А поскольку диадема остается у меня, то у меня остается и долг перед моей страной, моим сыном и перед самой собой – я должна сохранить корону королевы и в свое время передать ее преемнице, – голос Гвиневры дрогнул, но она сумела взять себя в руки. – Я понимаю, что прежних отношений с сыном мне уже не восстановить. Да я и не заслуживаю такой милости. Но я обязана, несмотря ни на что, продолжать его защищать. Единственное, что я могу для него сделать, – постараться, чтобы при выборе будущей королевы он не повторил ошибки своего отца. Чтобы рядом с ним оказалась девушка, не только уверенная в своем праве носить корону, но и готовая драться за нее, когда придет время.
Гвиневра опустила руку в шкатулку и вытащила диадему.
У Агаты перехватило дыхание, когда Гвиневра подняла диадему вверх и подставила ее под лучи солнца.
– И время пришло.
Агата понимала, что должна по-прежнему отказываться, сопротивляться… но вместо этого молча стояла на месте, чувствуя в себе какую-то перемену. Она смотрела на корону королевы Камелота, и постепенно уходили куда-то и былой страх, и напряжение, как если бы слова Гвиневры затронули какие-то самые глубинные струны ее души. С каждой секундой Агата все решительнее расправляла плечи, все смелее смотрела в будущее.
Гвиневра была права. Королева должна не просто иметь право носить корону – она должна быть готова сражаться за нее.
Ей предстоит битва за любовь.