— На Киевском — это была моя работа, — сказал он почти нормальным, но словно чуть скрипящим, надтреснутым голосом. — Наша, — поправился он, — сейчас покажу.
Короткими и точными движениями ручки он изобразил на тетрадном листке план, как понял Турецкий, части вокзала сверху. Нечто подобное, напоминающее чертежную схему дома, храма или иного строения, Александр Борисович встречал среди иллюстраций в книгах по архитектуре. В одном месте чертежа старик поставил крестик. Затем на другом листке он изобразил, видимо, то же самое, но только если глядеть сбоку. И снова поставил крестик, уже гораздо ниже уровня пола, на котором, уж это понял Турецкий, стояла опорная стена, представляющая собой широкую в основании арку.
— Если вам, Александр Борисович, чего неясно, покажите любому строителю, он поймет, что надо делать.
— Да нет, в общем-то, я представляю… — задумчиво сказал Турецкий. — Дело в другом. Видимо, мы начали двигаться в правильном направлении, но сразу столкнулись с почти непреодолимыми трудностями. Внизу, в подвалах, все настолько запутано, что черт голову сломит. Наверху — сплошная бетонная масса, если долбить ее, можно нечаянно привести в действие детонаторы, расположенные рядом со взрывчаткой. А ее там, по нашим предположениям, немало.
— Девятьсот с небольшим килограммов, около тонны толовых шашек, — отозвался старик.
— Скажите, Виктор Михайлович, а зачем вам слава психа? — резко переменил тему и улыбнулся Турецкий. — Я вот с откровенной завистью смотрю на вашу твердую руку…
— Это отдельный разговор. И не краткий. В нем не одна моя судьба, понимаете? Еще со мной-то они могут делать что хотят, но других я этим сукам не отдам на съедение! — Голос старика задрожал от негодования.
— Ну-ну, Виктор Михайлович, — попытался успокоить вдруг разволновавшегося Заскокина Турецкий. — Никто ни вас, ни ваших, наверное, товарищей есть не собирается. Это вам мое твердое слово, можете не сомневаться. У меня даже есть подозрение, правда, нет абсолютной уверенности в том, что с теми людьми, которые выполняли секретные работы в октябре сорок первого, поступили примерно так же, как фараоны поступали со своими рабами — строителями пирамид. Но, может, я неправ. Никаких документов на этот счет в архивах службы безопасности не существует, я сам внимательно изучал.
— Я вам верю. Какой же преступник, живодер и убийца, захочет оставлять после себя свидетелей своих преступлений? Нет таких. Но многие из них, как вы справедливо заметили, увы, превращаются в огородные овощи… Что поделаешь, время никого не щадит, ни преступников, ни их жертвы.
И снова удивился Турецкий — старик похож на высохшую редьку, а голова мыслит ясно!
— Вы мне расскажете о себе? — спросил он неожиданно для себя.
— Если это представит для вас интерес… Нет, — тут же поправился старик, — я не сомневаюсь, что вам будет интересно, я в другом сомневаюсь… Сможете ли вы потом спокойно спать.
— Даже так? — тихо спросил Александр Борисович.
— Увы…
— Ну хорошо, мы обязательно поговорим, если вам нетрудно. А теперь хотелось бы закончить с главным вопросом. Про другие объекты вам что-нибудь известно?
— Понимаете, какое дело… Для производства работ, поскольку своими собственными силами НКВД никогда бы не выполнил приказа Сталина, были направлены заключенные из практически всех подмосковных лагерей, которые к тому времени не были еще этапированы в глубь страны. Наш, располагавшийся в районе Люберец, тоже. Разбили на группы и направили под жесткой охраной на объекты, названия которых вслух не произносились, естественно. Но внутреннее «радио» сообщило о всех вокзалах, еще я помню, речь шла о гостинице «Москва» и стадионе «Динамо». Это то, что выпало на нашу долю. Многих из тех товарищей, которые были направлены туда, я больше не видел. Но это отдельный разговор, раз уж вы изъявили желание послушать… А наша группа действовала на Киевском вокзале. Работали днем и ночью, несколько суток подряд. Процесс был такой. Снимали аккуратно плитку пола, затем вырезали квадраты бетона, после разбирали кирпичную кладку и в образовавшуюся пустоту укладывали штабеля взрывчатки. На глубине примерно шести метров. Саперы из НКВД ставили взрыватели, выводили детонирующие шнуры наружу, а мы снова закрывали отверстие в обратном порядке, заливали бетоном, чтобы никаких следов произведенных работ заметно не было. Всю дальнейшую работу завершали саперы, они знали, что надо сделать, чтобы вся масса взрывчатки в нужный момент рванула.
— И как же теперь подобраться к этой взрывчатке? — задумчиво спросил Турецкий, разглядывая оба чертежа.
Старик взял ручку и на плане вертикального разреза части здания вокзала поставил кружок.
— По моему разумению, Александр Борисович, здесь ближе всего подобраться. Не пытаться достать сверху, это действительно может быть опасным делом. Попробуйте сбоку, вот здесь. — Он ткнул концом авторучки в свой кружок.
— А вы не можете предположить, почему эта система сейчас не сработала? К счастью, конечно. Эти террористы, видимо хорошо информированные, отыскали конец одного из шнуров и заложили заряд, чтобы он своим взрывом вызвал детонацию основной массы. Но — не вышло.
— Причин может быть много. Тот же шнур отсырел. Или во время более поздних строительных работ его нечаянно перерубили. Сколько лет-то прошло! А вот про взрывчатку такого сказать не могу. Толовые шашки были качественные, и время на них, по моему разумению, не должно подействовать. Так что, можно сказать, на пороховых бочках сидите… сидим, — поправился он.
— Понятно. Примерно то же самое мне и наш взрывотехник растолковал… Скажите, Виктор Михайлович, а можно вам совсем откровенный вопрос задать? И чтоб вы на меня не обиделись?
— Так а разве у нас не откровенный разговор получился? — наивно улыбнулся старик.
— Вполне откровенный, и я вам чрезвычайно благодарен за это. Но все-таки зачем вам понадобилось столько лет изображать из себя ненормального?
— Судьба, видать, такая, Александр Борисович… Чайку не хотите?
— С удовольствием, если угостите.
— Ну а как же… Настя, поставь чайник. А то без хорошего чая какая беседа, верно?
— Уж куда как верно, — вздохнул Турецкий, понимая, что уехать теперь, не выслушав старика, значит смертельно его обидеть и лишить того доверия к своим коллегам, которое Александру Борисовичу не без труда удалось-таки восстановить…
Впрочем, подумал он тут же, чтобы не затягивать процесса разминирования, можно позвонить Славке и передать ему полученную информацию. А еще лучше, не теряя времени, подскочить в Управление внутренних дел и передать в Москву по факсу эти чертежи. Картина в них вполне ясная, это видно даже такому дилетанту, как Турецкий, а ребятки из МЧС, да и тот же Саша Георгиев, в два счета разберутся, с чего и откуда надо начинать.
И Александр Борисович поднялся, сказав, что сейчас подскочит к факсу, передаст в Москву срочную информацию, а затем вернется, чтобы попить чайку в гостеприимном доме и выслушать повествование хозяина. Про себя же он решил купить заодно в магазине какой-нибудь торт, что ли, либо конфет там, пирожных, чтобы порадовать стариков.
Глава шестая Голос из прошлого
1
Здесь уместно выражение классика о том, что это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Правда, и слово «грусть» ни в коей мере не отражает всей глубины трагедии прошлого, голос из которого долетел до слуха Александра Борисовича Турецкого. Трагедия? Но по прошествии более полувека прошлые беды и горести словно размываются в человеческой памяти, как «замыливаются» и картинки, когда-то страшные в своей наготе, а нынче просто грустные…
На московском заводе «Станколит», где работал в конструкторском отделе молодой и способный, как считали «старики», чертежник Витя Заскокин, учившийся, ко всему прочему, еще и на вечернем отделении станкостроительного института, со стукачами был полный порядок.
Когда сегодня кое у кого проскальзывает мысль, что в годы сталинских репрессий людей нередко сажали, что называется, по разнарядке, мало кто верит в это. Вот после войны в деревнях, оказавшихся в немецкой оккупации, точнее, после их освобождения от фашистов особые отделы тщательно выискивали тех, кто был пособником врага. Особая ненависть особистов распространялась на женщин, которые «жили» с оккупантами. Таких называли «немецкими овчарками» и немедленно высылали в Сибирь как предателей, а стало быть, врагов народа. И выискивали их нередко именно по разнарядке, приходящей «сверху». Мол, обеспечить столько-то скрытых врагов, вот и «обеспечивали». Назначали, и никуда ты не денешься…
Виктор Михайлович был абсолютно уверен в том, что такие же разнарядки «спускались» руководству предприятий, чтобы научить их большевистской бдительности.
Взяли его действительно ни за что. Обвинили в том, что он нарочно вносил «враждебные коррективы» в те чертежи, над которыми работал. Доказательств никаких не было, да в них никто и не нуждался. Вместе с Витей с завода на Лубянку увезли еще несколько человек и, видимо, рапортовали «наверх», что с врагами на предприятии покончено быстро и решительно. С большевистской прямотой и непримиримостью. И случилось это аккурат перед самой войной, в апреле сорок первого года.
Но так как простому рабочему пареньку, имевшему, впрочем, вполне интеллигентный внешний вид — все же в студентах числился! — по-серьезному инкриминировать было нечего, кроме абсурдных обвинений, неизвестно каким завистником придуманных, а заступиться было некому, да и нелогично это как-то выглядело бы — арестовать, чтобы тут же отпустить на волю, — то Витю быстренько осудили, дали пять лет и отправили в один из многочисленных подмосковных лагерей, которые курировал всемогущий НКВД. Там его и застала война.
Некоторые лагеря, в связи с быстрым приближением врага к столице, сворачивали, а контингент отправляли подальше, за Урал, где, видать, намеревались уже всерьез задержать противника (вот, кстати, тоже был повод для репрессий — подобные разговоры), другие оставались и ожидали своей очереди. Эвакуация производилась, как всегда в России, в последнюю минуту и в спешке, а значит, безалаберно. Как ни хвастался НКВД своим железным порядком.