Поначалу идти было легко, и Паша жадно всматривался в знакомые улицы. Ворота дач были распахнуты, почти все стекла выбиты. Конечно, за двадцать лет все вокруг не могло не измениться, но он прекрасно помнил, что вместо растрескавшегося асфальта когда-то была прекрасная гладкая дорога, по которой они гоняли на велосипедах; что лес начинался гораздо дальше (это теперь он занял все поле); что раньше у болота прыгали лягушки и рос камыш…
Паша знал, что ему нельзя останавливаться: сил могло действительно не хватить. И вот она — насыпь! Тяжело дыша, он вскарабкался на нее, закашлялся и, сжав зубы, пошел вперед.
Все, кто хоть раз ходил по шпалам, знают, как это неудобно. Если ступать на каждую — семенишь, если перепрыгивать через одну — шаг слишком широкий. Паша шел, не глядя ни вперед, ни по сторонам. Дорога кружила в лесу, ржавые рельсы тянулись далеко-далеко, а он все шел и шел. С непривычки болели ноги, голова кружилась, а в глазах все больше темнело.
Если б у него хватило сил поднять голову, он увидел бы практически не изменившийся пейзаж вдоль дороги: все те же раскидистые деревья, которые разрослись еще больше, все те же зеленеющие склоны, как и раньше покосившиеся, прогнившие фанерные дачи-времянки…
Он шел и шел, уже на полном автомате, запинаясь и спотыкаясь о шпалы. Силился не упасть, потому что всерьез боялся больше уже не подняться.
«Надо дойти до следующей станции, — стучала в висках кровь. — Надо… дойти…» Боковым зрением он заметил поблескивающий на солнце памятник Ленину, выкрашенный порядком уже облупившейся серебряной краской. «Значит, переезд и станция…» Паша поднял голову и обомлел: впереди стоял железнодорожный светофор, и одна из его лампочек светилась красным огоньком.
— Блин… Здесь же есть люди! Они сигналят, а мы не видим за лесом!
Паша глубоко вздохнул, закашлялся и ничком упал на рельсы.
А сколько еще горело таких одиноких сигнальных фонарей? Кто знает? Как и прежде, люди не смогли договориться…
Он очнулся в бункере, о которых в середине семидесятых годов рассказывали на уроках начальной военной подготовки. Наскоро выкопанная траншея, бетонные трубы, сверху залитые гудроном, куча земли — вот, пожалуй, и все. Конечно, наивно было думать, что кто-то долго протянет в таком убежище, однако только такие и строили по Подмосковью. Вообще, на строительство подобного бомбоубежища отводилось всего тридцать часов, так что особой вместительностью и комфортом похвастаться оно не могло. Но после обшарпанных стен станции полукруглый потолок и затхлый запах стен, гул голосов и отблески свечей показались Паше чем-то необыкновенно домашним и уютным… Люди!
— Здорово, леший! — хохотнул кто-то.
Леший? Паша машинально поднес руку к подбородку, потрогал свою бороду и улыбнулся. Голоса. Люди…
— Издалека идешь?
— Из Лесного, — ответил Паша и закашлялся.
— Ну, отдыхай. Потом говорить будем.
Паша откинулся на кровать и замер. Кровать? Да, это была настоящая кровать. Грубо сколоченная из досок, но кровать. Где-то за занавеской смеялись люди и спорили женщины, словно это и не бункер вовсе, а какое-нибудь общежитие или даже гостиница.
«А мы годами не выходили со станции и сходили с ума, все сильнее ненавидя друг дуга… И Олег… Ванька! Надо же за ним вернуться, пока не поздно!»
Паша рванулся было, хотел встать с кровати, побежать, но лишь снова закашлялся и упал на спину, схватившись за грудь. Сил идти назад уже не было…
— Эй! — позвал он проходящего мимо бородача.
— Чего тебе? — не слишком-то дружелюбно отозвался тот.
У меня друг… один… На соседней станции. Там идти всего ничего…
— Ну и?
— Можно за ним послать кого?
— А сам не дойдет, что ли? Ты же вот дошел.
— Да это близко совсем. За лесом, — пытался объяснить Паша. — Там, где маяки…
— А, огни красные? Ну, знаю.
— Так вы видели?
— А то. Такое только слепой не увидит. Каждую ночь…
— ВЫ ВИДЕЛИ И НЕ ПРИШЛИ К НАМ???
— А зачем? Ты знаешь, сколько таких огней горит повсюду? В Москве вон… Значит, город жив, а что еще надо? Люди вокруг есть, все тихо, спокойно…
— Но, как же так… Нам же была нужна помощь! Может, кому-то тоже, потому они и зажигают огни!
Бородач внимательно посмотрел на него:
— А сам-то ты всегда шел на помощь, когда тебя звали? Рисковал собой? Дружил с соседями? Нет? Вот и сейчас не жди помощи…
— Но ведь была война! Теперь-то все по-другому!
— Именно поэтому она и была. Потому что никто никому не нужен.
Бородач повел плечами и пошел дальше, а Паша устало опустился на кровать. Когда-нибудь он вернется за Иваном. Когда-нибудь…
Виктор ТарапатаМЕМУАРЫ ПРИЗРАКА
В конце концов, что такое смерть?
Смерть, дорогие товарищи,
это самое интересное приключение,
которое мы испытаем в жизни.
Запах свежей выпечки. Как же я его люблю! Это несравнимо ни с чем — когда просыпаешься утром вместе с первыми лучами солнца и чувствуешь сладковатый запах круассанов. И голос мамы, которая зовет к завтраку с первого этажа… Вскочив с кровати, я неслась что есть сил, чтобы съесть первый круассан нового дня.
Мой отец был пекарем и наладил хороший собственный бизнес. Наша boulangerie[3] располагалась в большой комнате первого этажа, недалеко от площади Нации. Не полноценный магазин-булочная, а всего лишь небольшое окно на улицу, к которому подходили люди, чтобы купить свежеиспеченный багет. Зато папины круассаны пользовались большей популярностью: очередь за ними начинала выстраиваться за полчаса до начала торговли, а вся выпечка уходила очень быстро, буквально за полчаса. Отцу с братом приходилось вставать задолго до рассвета, чтобы к открытию напечь их достаточное количество.
Почему все так любили покупать именно в нашей boulangerie? Потому что если человек пришел к нам, то за несколько секунд он получал заряд положительной энергии на весь день, начиная с приветствия моего отца и заканчивая нежной, типичной для исконного парижанина улыбкой, да еще и искренним пожеланием «Bonne journee!», что в переводе означает: «Хорошего вам дня!». Да и потом, папа был хранителем рецепта, уходящего корнями глубоко в прошлое. Рецепт этот передал ему отец, тому — его отец и так далее. Такие круассаны во всем Париже можно было попробовать только здесь. Папа держал рецепт в строжайшем секрете и обещал поведать его нам, только когда мы станем взрослыми. Тем самым он передаст дело поколений в наши руки, говорил отец.
Брат знал, как сильно я люблю первый горячий круассан, и всегда отдавал его маме, чтобы та, в свою очередь, накормила меня. Вы не можете себе представить, как это вкусно — откусывать круассан и запивать его апельсиновым соком! Прекрасное начало дня!
Однажды в ноябре к нам заглянул высокий мужчина в черном пальто. Кажется, про людей подобного телосложения здесь принято говорить «богатырь», хотя значение этого слова нельзя точно истолковать на французском. Он заказал один круассан. Николя быстро положил последний рогалик в бумажный пакет и передал его папе, а тот — протянул покупателю.
— Merci! — поблагодарил здоровяк и, отойдя немного в сторону, развернул и откусил свежеиспеченную булку. Сделав пару движений челюстями, он остановился и закрыл глаза, как бы давая великолепному вкусу наполнить себя. Каждый последующий кусочек он смаковал и жевал долго, наслаждаясь, а затем подошел к отцу снова и произнес с сильным акцентом:
— Месье! Это самый лучший круассан, который я когда-либо пробовал! Большое вам спасибо!
— Очень приятно слышать такое, — улыбнувшись, ответил папа. — Приходите к нам еще. К сожалению, на сегодня, выпечка кончилась.
— Жаль… Знаете, а ведь я уже очень давно ищу человека, который умеет настолько же виртуозно готовить такие изделия. Меня зовут Александр, я прилетаю сюда из Москвы уже не в первый раз. В общем, мне нужен такой человек, как вы. Я планирую открыть большое кафе-бистро, где будут подавать лучший кофе и лучшие французские круассаны. Не окажете ли вы мне честь стать шеф-поваром в моем заведении? Я гарантирую вам хорошую зарплату, перелет для всей семьи и достойное жилье.
Отец слушал ломаный французский богатыря очень внимательно, ни разу не прервав его, а когда тот закончил говорить, выдержал паузу. По выражению его лица я поняла, что папа впал в глубокие раздумья. Затем он встал со своего высокого стула и сделал круг по мини-пекарне, снова подошел к кассе и тяжело вздохнул. Хотя внешний вид и выражение лица Александра не говорили о чем-то подобном, он оказался весьма чутким, добрым и более уступчивым и терпеливым, чем казался на первый взгляд.
— Я вижу, что вам надо хорошенько все обдумать? — улыбнувшись, произнес он. — Понимаю, выбор непростой, но если вам что-то не понравится и вы захотите вернуться в Париж, то на следующий же день покинете Россию. Разумеется, за мой счет, а обо мне больше не услышите. Мое пребывание во Франции заканчивается через три дня. Даю вам один день, чтобы принять решение, так как второй день уйдет у нас на оформление документов. Не волнуйтесь, я обо всем договорюсь в консульстве, и вы получите визу в течение трех часов. Я зайду завтра, ровно в полдень. До свидания!
— Хорошего вам дня! — хоть отец и находился в легком шоке, все же эта фраза снова получилась у него очень выразительной. Даже слишком…
Наступило время обеда, после которого нужно было готовить тесто на завтра. Папа не выходил из своего кабинета, пока мама не позвала его к столу. Там он тщательно все обдумывал, попивая полусладкое вино, сделанное нашим хорошим знакомым-виноделом в собственном шато. Отец пил исключительно молодое божоле, которое любил за нежный вкус, малую крепость и фруктовые нотки, звучащие на нёбе. Впрочем, вином он ни в коем случае не злоупотреблял: я никогда не видела его в нетрезвом состоянии.