Скрипнули ступени, и через несколько секунд отец уже сидел вместе со всеми за столом. Сегодня мама приготовила свои «патентованные» свиные отбивные с овощами. Особенно вкусным был сок, который давали овощи…
Естественно, на столе было обилие различных видов сыров, которыми принято заканчивать любую трапезу. Не знаю, откуда такая традиция, но это уже вошло в привычку. Сыр был чем-то вроде заменителя жвачки или зубочистки. Я очень любила «Камамбер» за его вкусную белую внешнюю плесень и мягкую сливочную внутренность.
Забрав свой бокал и сев на диван, отец жестом подозвал маму.
— Ивонна, ты сегодня так прекрасна…
— Merci! — ответила мама.
— Сегодня к нам заходил один человек, он из России… — отец помолчал. — Предложил мне стать шеф-поваром в его московском кафе-бистро.
— Ты намерен оставить нас?
— Напротив, этот человек очень состоятельный, это видно по нему. Он предложил всем нам переехать в Москву с правом вернуться, когда только пожелаем. Я бы хотел попробовать. Что ты об этом думаешь?
Меня переполняли эмоции: я очень любила Россию и даже пыталась говорить по-русски, но совершенствовать речь было не с кем. А уж побывать в Москве было моей заветной мечтой. Увидеть величественный Кремль и Александровский сад, купить что-нибудь в ГУМе, сходить на спектакль в Большом театре, побывать в Ленинской библиотеке… Эти несколько секунд длились для меня чересчур долго. Я ждала ответа мамы. «„Да“! Скажи „да“! Пожалуйста, скажи „да“!» — мысленно повторяла я. И, наконец, это свершилось!
— Хорошо, давайте попробуем. Мы ведь в любом случае собирались посетить эту страну, а тут такой случай… Я говорю — «да».
— Едем? — зачем-то уточнил папа.
— Едем, — твердо и уверенно ответила мама.
Я была на седьмом небе от счастья. Ура! Это свершилось! Я лечу в Россию на крыльях счастья и свободы… Жизнь только начинается! Передо мной открываются новые горизонты знаний и впечатлений. Яркие образы фотографий русской природы — сосны, березы, ели — всплывали в моей памяти. Широкие улицы мегаполиса с его многокилометровыми пробками. И снег… Он повсюду! Большие сугробы, в которых можно утонуть!
Меня зовут Жизель, и мне было девять лет, когда я погибла…
— А какие еще фразы ты знаешь? — спросил меня Яков.
— Ммм… Дайте мне, пожялюйста, чашечку кофе, — немного побаиваясь сделать ошибки в словах, ответила я.
Яша слегка улыбнулся и поспешил исправить меня:
— Нужно говорить: пожалуйста, — он произнес это слово с особым нажимом на вторую и третью гласные и повторил по слогам: — По-жа-луй-ста.
— По-жа-луй-ста, — произнесла я.
— Вот, ты уже делаешь большие успехи. Просто надо корректировать твой нежный прононс на более твердые гласные, такие, как «ы, а, у», — похвалил он меня, уже перейдя на французский.
— Спасибо большое, Яков, я очень рада, что подружилась с тобой.
— Я тоже очень рад. Я люблю Францию, как ты — Россию, но у меня проблемы с французским. Как видишь, говорю я неплохо, а вот писать практически не умею. Все время путаю сочетания гласных «ou», которые дают звук «у», и не только. Поэтому тебе тоже большое спасибо, Жизель.
— Pas de quoi,[4] — смущаясь, ответила я.
Как оказалось, у Александра есть сын, которого и звали Яков. Мама Якова умерла во время родов, поэтому отец оберегал его, как самое драгоценное сокровище мира. Ведь так и есть: дети — это самое прекрасное, что бывает на этом свете. Родители смотрят на свое чадо и понимают, что жизнь уже прожита не зря, что какой-то их след останется на этой земле. Они постоянно спорят о принадлежности носа или родинки одному из них. За такими сценами очень смешно наблюдать.
Якову четырнадцать. Он копия своего отца: такой же высокий (даже для своих лет) и рассудительный. Только волосы светлые, даже немного золотистые. Я всегда любовалась на них, мне очень хотелось иметь такие же вместо своих каштановых кудряшек.
Он был мил и добр ко мне и всегда был готов уделить час, а то и больше, чтобы поучить меня своему родному языку. Поначалу я даже и подумать не могла, что русский мальчик старше меня на пять лет станет общаться со мной, девятилетней девочкой-иностранкой, не способной толком связать двух слов. Я была ему очень благодарна — только с его помощью я кое-как начала говорить по-русски…
— Ну что? Споем? — спрашивал меня Яша.
— Давай! Какую на этот раз?
— Можно мою любимую — «Salut» Джо Дассена?
— Конечно! Начинай! — задорно говорила я.
— Salut! C’est encore moi!
— Salut! Comment tu vas?[5]
Вот так и проходили наши с ним русско-французские «уроки».
Летние школьные каникулы продолжались уже второй месяц. В тот день мы договорились с Яковом, что я приеду к нему домой на урок. В перерыве на обед брат забрал меня из дома, и мы поехали на метро до «Октябрьской». Николя тоже очень хорошо подружился с Яшей. Они стали, как говорится, не разлей вода.
Именно этот день стал последним в моей жизни. И в жизни еще многих, многих людей…
Папин рабочий день закончился, и мы втроем отправились домой. Время в метро летело для меня незаметно. Я любовалась красотой каждой из станций. Удивительно — одна не похожа на другую! В Париже такого не было. Все станции отделаны одинаково, потолки ниже, виражи путей круче. Порой поездка в метро заменяла катание на американских горках. Я, конечно, утрирую, но все же — это было так.
«Станция Чертановская. Уважаемые пассажиры, при выходе из поезда не забывайте свои вещи!» — звучит женский голос из динамиков. Мне очень любопытно увидеть эту женщину (или девушку?), которая объявляет об остановках.
Открываются массивные двери, и множество людей спешат наружу, домой. На станции тесновато. Большая очередь к движущимся ступеням. Мы едем на поверхность, папа держит меня за руку. Эскалатор небольшой, мы должны сойти с него буквально через миг.
Знаете… Такие мгновения отпечатываются в памяти навсегда. Память человека начинает работать по-иному, и не всегда вспомнишь, что же с тобой произошло. Помнишь именно этот момент, а после него — пустота. И так тихо все, спокойно, будто тебе стерли память.
— Docteur! Docteur! Ма fille a mal! Au secours![6] — слышала я где-то отдаленное эхо, образовавшееся от голоса моего отца.
— Мужчина! Я вас не понимаю! Давайте девочку! — врач протянул руки.
Отец отдал меня врачу, тот положил мое тело на кушетку.
— Dites-moi, tout va etre bien avec elle?![7] — Папа бился в истерике.
— Так, выведите! — приказал доктор своему помощнику.
Что со мной произошло? Я ощущала нестерпимую боль в голове и во всем теле. Мне даже не сразу удалось открыть глаза, чтобы посмотреть вокруг. Я увидела только свои покрытые синими пятнами руки В одной из них торчала игла, от которой уходила трубочка к подвешенной над головой бутылке с какой-то прозрачной жидкостью.
— У нее многочисленные внутренние кровотечения. Мы ничего не сможем сделать.
Это звучало как приговор, благо я тогда не поняла, о чем идет речь. Я повернула голову направо и увидела папу. Он сидел напротив и смотрел на меня словно сквозь врача, который что-то тщетно пытался ему объяснить, но увидев движение моей головы, тут же ринулся ко мне.
— Жизель! Доченька! Как ты?! — я никогда не видела папу в такой истерике: на нем была маска ужаса, отчаяния, безысходности.
Лицо багрового цвета, по нему ручьем льется пот.
— Что со мной, папа? — эти слова дались мне нелегко.
— В толпе. Люди. Я не удержал. Прости меня! Ты упала. Они… Они шли и шли. Прямо по тебе. Я не мог прорваться. Все толкали меня, я бежал, но не двигался с места. Жизель… Умоляю тебя, держись! Все будет хорошо. Слышишь?!
— Да. Хорошо, — я не заметила, что произнесла это по-русски.
Врач тут же оказался рядом, заговорил со мной, но я не понимала его слишком быструю и отрывистую речь.
— Мне больно, — это все, что я смогла ему ответить.
— Потерпи, деточка. Потерпи. Все образуется. Выздоровеешь, подрастешь. Жениха тебе найдем богатого, — подбадривал доктор, гладя меня по голове. Мягкие опытные руки. Только у врачей такие. Ты вроде бы видишь, что они к тебе прикасаются, но почти не ощущаешь этого.
Я на несколько секунд закрыла глаза, и когда они наконец-то отдохнули от света — снова открыла. Вокруг не было никого, только я и кровать.
«Куда же все подевались? Где одеяло? Бутылка с иглой? Что на мне за одежда? Какое-то белое платье… Ничего не понимаю. Куда подевалась боль, и почему все вокруг такое светлое?»
Я приподнялась с кровати и села. Поводила рукой перед лицом. Мне стало очень страшно. Я водила рукой медленно, но видела следы, оставляемые ею в воздухе, которые не исчезали несколько секунд. Потом встала и пошла к двери. Открыла ее, За нею — разительный контраст! — кромешная тьма. Когда глаза привыкли к темноте, я увидела в конце коридора свечение, тусклое, как от фонаря. Захотелось сразу броситься к нему, потому что свет отдалялся.
— Жизель! Изель… Зель… Ль… — раздалось эхо.
Я обернулась, но сзади все было по-прежнему, только появились Какие-то непонятные тени. Тени есть, а людей нет… Мне стало еще страшнее. Вдруг я почувствовала сильную боль в области сердца, будто меня кто-то ударил, или, точнее, уколол. Я упала. Моргнула и увидела, что надо мной нависают люди. В одном из них я узнала доктора, он вынимал из моей груди длинную иглу. «Прямой укол адреналина в сердце», — неизвестно откуда узнала я. Боль снова наполнила все тело: ныли мышцы, кости, раскалывалась голова. Я снова закрыла глаза и сразу уснула. Как же мне стало хорошо! Я летела куда-то, а точнее, меня несла неведомая сила. Подо мной простиралась бесконечная пелена облаков. Даже птицы не летают так высоко! Но почему-то я теперь совсем не боялась. Может, это оттого, что в моих ушах звучала музыка? Когда я прислушалась к ней, то различила звуки органа. Затем сразу несколько тоненьких голосов. Это было похоже на… Католический хор мальчиков? Да! Верно! Это тот самый хор, который я слушала перед поездкой в Соборе Парижской Богоматери!