— Что… Что здесь происходит? — бубнил в ужасе Семён. — Вы же мертвы! Артур, я видел… тебе… твое горло… как?
— Прости Сёма, нам пришлось все это устроить, чтобы ты понял, — ответил товарищ.
— Антон действительно умер неделю назад, — положив руку на плечо Семёна, заговорил Геннадий Васильевич. — Спустя два дня после того, как тебя принесли в лазарет, ты очнулся, увидел раненого на соседней койке, принял его за своего младшего брата и снова отключился. А когда вновь очнулся, твое сознание отказалось принимать действительность. Ты продолжал видеть Антона. Живого и невредимого.
— Но он же лежит передо мной! Вот он! Что ты говоришь, командир?! — в слезах закричал Семён. — Брат, ты же живой! Тоха… ты…
Антон постепенно становился прозрачным, а его голос, когда он заговорил с братом, казался очень слабым, словно доносящимся издалека:
— Теперь понятно, почему у меня грудь болела, хотя приложился спиной… Все стало понятно, Сёма, — улыбнулся брат, вытирая слезы. — Хех…
— Нет! Тоша… Что ты? Ты не можешь… бросить меня… — гладя Антона по волосам, шептал Семён.
— Пообещай мне… Что вы с Оксаной назовете сына… в честь меня. Сёма, пообещай!
— Я обещаю! Прости меня брат! Прости!
— Ты ни в чем не виноват. Не плачь, все хорошо… Мы вместе… навсегда…
Через несколько секунд Антон исчез, и лишь тогда Семён заплакал навзрыд.
— Пап, мой дядя здесь? — спросил Антон.
— Сынок, твой дядя везде. И в первую очередь — здесь, — приложив руку к сердцу, ответил Семён. Затем достал завернутую в бумагу добычу, которую он принес с прошлой вылазки на поверхность, и аккуратно положил два цветка на могилу с фанерной табличкой:
АНТОН КРАСНОВ
2012–2033
ЛЮБИМЫЙ БРАТ
Сергей КузнецовУЙТИ ОТ СУДЬБЫ
Дорогим читателям, всем поклонникам Вселенной Метро 2033 посвящаю.
Я приближался к месту моего назначения.
Вечер пятницы.
Волшебное сие понятие ныне, бесспорно, утратило свой завораживающий смысл. А ведь еще каких-нибудь двадцать лет назад миллионы людей на всех континентах существовали от уик-энда до уик-энда, перетаскивая себя из одного дня в следующий — и лишь вечером в пятницу начинали жить по-настоящему. Бары, театры, кино, ночные клубы, бесшабашные, ни к чему не обязывающие знакомства и связи, но главное — потрясающее ощущение легкости и свободы жизни!..
Теперь же метрожители навряд ли осознают всю сладость такого, в общем, вполне обыкновенного для них словосочетания. Многие выжившие работают без выходных либо с одним днем отдыха в неделю. Серое однообразное существование уж никогда не будет расцвечено восхитительными, яркими, разноцветными огнями уик-энда — вечера пятницы.
И все же…
Можно ли сказать, что некоторое послевкусие, полупрозрачная, легкая дымка воспоминаний еще теплилась в душах — кто-то помнил, иным рассказывали, другие впитали с молоком матери, получили по наследству, на генетическом уровне? Кто знает…
Во всяком случае, Макс Трошин не единожды замечал, как оживляются люди на самых разных станциях метро именно в этот день: светлеют лица, разглаживаются морщины, начинают блестеть глаза… В чем дело? В том ли, что вечер пятницы из крови русского метрожителя не вытравить никаким Катаклизмом? Многие еще помнят те времена, когда были обыкновенными маленькими офисными рабами, а настоящая жизнь для них начиналась именно в шесть часов вечера последнего рабочего дня на неделе…
Макс вспоминал себя двадцать лет назад, приставал с расспросами к коллегам, в том числе более старшим… Внятного и однозначного ответа дать не мог никто.
Вот и сегодня. Обычный вечер обычной пятницы — но окружающие люди более оживлены, чаще улыбаются, откуда-то слышно пение звонкого девичьего голоса в сопровождении гитарных переливов… Жизнь продолжается. У жителей метро свой уик-энд.
На станции Площадь Ильича будто прибавилось народу: разгуливают, общаются, вовсю идет вечерняя торговля — многим перед выходными (одним или двумя) хочется порадовать близких либо чем-то вкусным, либо обновой, либо безделушкой для жилья, которую давно собирались приобрести, да все не доходили руки, а может, не хватало средств…
Неудивительно, что Крот выбрал для осуществления своего замысла именно этот вечер: в толпе легче затеряться, а жертву не сразу обнаружат.
Одетый, как многие местные служащие, неприметный человек без стука вошел в одну из просторных палаток на краю платформы. Снаружи доносился несмолкающий гул голосов. Палатка была хорошо освещена и уютно обставлена, здесь было все необходимое для работы и жизни.
Спиной к визитеру, за столом, склонившись над бумагами, сидел мужчина и что-то быстро писал. На звук шагов гостя он даже не повернул головы.
Крот извлек из-под поношенной куртки пистолет Макарова с небольшим глушителем, направил его в затылок сидящего перед ним человека и любезно осведомился:
— Михаил Евграфович?
Тот буркнул что-то неразборчивое, по-прежнему не оборачиваясь и не отвлекаясь от своего занятия, чем привел убийцу в некоторое замешательство. Заказ был именно и только на физика Головина. «Не вздумай ошибиться! — было сказано Кроту со значением. — Лишние жертвы нам ни к чему!»
— Михаил Евграфович, это вы? — с нажимом повторил вопрос Крот, готовый выстрелить в любой момент.
Хозяин палатки, наконец, перестал писать, выпрямился, но головы так и не повернул. Хотя внимательный наблюдатель заметил бы, как он напрягся.
— Допустим, я Михаил Евграфович, — торопливо и сердито, хотя и с некоторой дрожью в голосе заговорил он. — А вам что нужно, товарищ? Вы же видите — я занят, мне ни в коем случае нельзя отвлека…
— Спасибо, вы мне очень помогли, — и Крот нажал на спусковой крючок пистолета.
Раздался сухой щелчок… но выстрела не последовало. Яркая, как сверхновая, искра паники вспыхнула в голове убийцы, и он нажал снова… и опять… и опять.
— Достаточно, — произнес за спиной Крота новый голос, низкий и угрожающий.
В то же мгновение палатка наполнилась людьми; убийцу мгновенно разоружили и скрутили.
Головин сидел за столом, глядя в одну точку и мелко-мелко дрожа. В глазах его стояли слезы.
К нему подошел высокий, широкоплечий, наголо бритый мужчина лет сорока пяти, с крупными и резкими чертами лица, одетый в робу техника станции. Он положил руку на плечо старого физика и легонько сжал.
— Ничего, ничего… — сказал он. — Держались молодцом.
— Макс, а если бы он… — начал Головин, и голос его сорвался. — Если бы он выстрелил?..
— Исключено. Я ведь говорил вам, помните? Пистолет поврежден нашими специалистами таким образом, что стал совершенно бесполезен в качестве огнестрельного оружия.
— А если… Если бы он все-таки… — плечи Головина начали вздрагивать, он всхлипнул.
— Ну-ну, успокойтесь… Метро все спишет, — Макс похлопал ученого по плечу и двинулся к выходу из палатки.
— Золотой ты мой! — Макс взгромоздился на край железного стола напротив преступника. Тот, со скованными за спиной руками, сидел на старом деревянном табурете и угрюмо, исподлобья глядел на противника. Макс же, напротив, был — само радушие. — Кротушка разлюбезный! Или, как там тебя… Гена Нагайкин! Ты молчи, сколь хошь, мы же все про тебя знаем! И про операцию вашу! А человечек, у которого ты волыну обрел за десять минут до акции, давеча нами взят, слил все, что знал и о чем догадывался. Так что сети вашей поганой на этой ветке кирдык окончательный, не сможете вы нас с Ганзой поссорить, чего добивались разными акциями, в том числе — сегодняшним покушением. А ты молчи, конечно, люба моя ненаглядная, молчи. Может, намолчишь себе чего дельного…
Лицо Крота в продолжение Максовой речи оставалось непроницаемым, все-таки убийца был профессионалом; но Макс и без того отлично понимал, что творится в душе Нагайкина, на счету которого полтора десятка успешных акций в самых «горячих» точках метро, в том числе — у красных и сатанистов. И ведь всегда уходил! А здесь — попался. И кому!
— А подумать тебе стоит, — продолжал Макс. — Крепко подумать. Типа, «с кем вы, деятели культуры?» — он озорно подмигнул. — Шлепнуть тебя — не проблема. Хоть сейчас отвели на рельсы, поставили мордой к тюбингу… После либо сталкеры мусор наверх вынесут, где тебя, дохлятину, моментом в пищу употребят, либо в туннеле оставим — огонь «дыхания дракона» слижет… Выбор-то у нас богатеющий, сам видишь. А вот тебе свой выбор обмозговать стоит… Эй, Крот! Ты не заснул там, часом?
Гена Нагайкин, разумеется, не заснул. Он сидел, опустив голову, и размышлял. Слепому ясно — вербует его бугай. Вербует грубо и нагло, раскручивает на слив информации и, возможно, на дальнейшее сотрудничество. Но дело сейчас не в этом. Гена никогда не был героем, не стоял за конкретную идею — что и помогало ему, наверное, выживать. Родившийся за десять лет до Катаклизма и попавший в метро сиротой, с потом, кровью и болью постигал он азы выживания в страшном подземном мире — собственного выживания за счет жизней других людей, хороших и не очень (думать об этом ему и в голову не приходило). Так что, последние десять лет Гена делал то, что постиг лучше всего: убивал, прятался, убегал. Работал на тех, кто платил больше. Было обидно проиграть этому бугаю неотесанному, который сидит сейчас напротив и откровенно насмехается. И на рельсы, мордой к тюбингу — очень не хотелось. Пожить бы еще. А геройство… Ну его к такой-то матери!
— Что намыслил, Гена? — спросил проницательно Трошин. — Быстрее мозгами шевели, времени у нас нет. Бить-пытать тебя — не жди роскоши, мы все тут серьезные люди в серьезном мире, на глупости тратиться не станем…
Открылась дверь. Крот поднял голову. Смешной вихляющей походкой в помещение вошел невысокий человечек, похожий на большую перевернутую каплю: массивная, коротко стриженная голова его сидела на широких плечах, но от груди к талии и к иже тело уменьшалось, сужалось, а ступни в небольших потертых ботиночках выглядели просто детскими.