Много времени спустя, в холодный и пасмурный зимний день, дул свирепый норд–ост, сдувая клочья темно–серых туч, лежащих на горах, как шапки великанов, и с диким свистом гнал их через долины в ущелья напротив. Загнал ветрище и меня — охотника — погреться в будку путевого обходчика после неудачного преследования так и убежавшего зайца, след которого потерялся у большого куста боярышника. Пошутив над горе–охотником, рассказавшим «дедушке» о своей досадной неудаче, старик сказал, что «этот куст он давно уже прозвал «сестрицын боярышник», потому там в двадцатом годе белую сестрицу снарядом убило, а у куста она и похоронена, сам там был, как ее, в шинель укутанную, в землю опустили»…
Уже когда уходил, обогревшись, старик показал мне сумку — старую кожаную, с почти стертым красным крестом на фоне белого круга. Тогда же, как‑то случайно или нечаянно, на обратной стороне крышки увидал несомненно выжженные на солнце через увеличительное стекло две буквы: «А» и «Ч». Помню, с каким волнением смотрел я на эти буквы, сразу хотел было сказать старику, о чем думал тогда, но… не сказал. Сомнений почти уже не было. Убита была и здесь похоронена, конечно, наша Аничка Чубарина, сестра милосердия 1–го Корниловского Ударного полка, любимица наших семей, в течение трех лет постоянно у нас пребывавшая после многих походов, ранений, коротких отпусков.
Так вот почему тогда, в тот страшный день марта, мы ее не дождались, — а быть обещала. В последнем письме, от которого веяло безнадежной грустью, писала, что ей придется, видимо, опять совершить поход по Кубани.
С тех пор незаметная могила, что приютилась у куста боярышника в долине среди гор, зимой под легким пухом снега, летом под ковром зелени и голубых незабудок, уже не была могилой неизвестной сестры. Редко в душу забиралось сомнение, которому и места не было. Ведь буквы на сумке — «А» и «Ч» — говорили сами за себя. Не зашла проститься, как обещала. Это еще больше подтверждает, что это была она, и, наконец, рассказ старика–обходчика: «…Лежала она шагах в десяти; я снял с головы папаху, перекрестился, подошел ближе, и так мне жалко ее стало — молоденькая совсем, лицо хорошее, вроде как бы удивилась чему, как умирала, а губы сложила — не то заплакать собиралась, не то обиделась…»
Все это описано в рассказе «Сильнее смерти» в журнале «Вестник Первопоходника» № 41, февраль 1965 года. И вот прошло пятьдесят лет с тех пор… как я ошибся. Недавно случайно узнанное приоткрыло завесу над тем, что произошло на самом деле полвека тому назад.
Сестра милосердия Аня Чубарина не была убита под Новороссийском 11 марта 1920 года, как я описал в своем рассказе «Сильнее смерти». Кто же ты, сестрица, павшая от рваных, горячих осколков снаряда большевистской артиллерии в тот день? И откуда взялась та сумка с инициалами «А. Ч.»? Это остается не загадкой, а названо тайной, над разрешением которой можно строить лишь только догадки и предположения, если эти строки не прочтет кто‑либо уцелевший из той конной группы последних, уходящих к морю.
Н. Каринский[78]ЭПИЗОД ИЗ ЭВАКУАЦИИ НОВОРОССИЙСКА[79]
В начале 1920 года, хотя Добровольческая армия Юга России и казаки, откатившись от Курска и Харькова и очистив Ростов, остановились за Доном и успешно отражали атаки красных, все же чувствовалась и общая растерянность командного состава, и слабость только что образованного Южно–Русского правительства. В это время я был назначен начальником Черноморской губернии, а вскоре затем на меня было возложено и управление Министерством внутренних дел Южно–Русского правительства.
Последнее назначение при наличии министра внутренних дел В. Ф. Зеелера объяснялось тем, что Южно–Русское правительство должно было находиться в Екатеринодаре, где была Ставка главнокомандующего Вооруженными силами на Юге России, а министерства со всем служебным аппаратом, архивами и т. д. были эвакуированы из Ростова в Новороссийск, губернский город Черноморской губернии.
Принимая оба назначения, я понимал, что дело Добровольческой армии почти безнадежно, но, видя бегство многих, стоящих во главе гражданского управления, я считал, что при таких условиях всё и все будут брошены на произвол судьбы. Так что на свое назначение я смотрел, главным образом, как на способ спасти хотя бы несколько тысяч людей и вывезти их из Новороссийска.
Когда я переехал из Екатеринодара в Новороссийск, то увидал, что дело обстоит значительно хуже, чем я предполагал. Деморализация среди чинов Министерства внутренних дел (да и других тоже) была полная. Тяга за границу была сильнейшая, и я первое время был занят в значительной степени тем, что увольнял согласно прошениям чиновников, оставлявших один за другим под разными предлогами свои посты. Я решил, что с этим материалом, охваченным безумной паникой, все равно никакого дела не сделаешь. Лиц же, занимавших такие должности, которые сменить в такое время было нельзя без ущерба для дела (как, например, заведующего эвакуацией и. д. [Исполняющего должность] губернатора С. Д. Тверского), я всячески уговаривал остаться.
Любопытный разговор был у меня с упомянутым С. Д. Тверским, бывшим в то время помощником главноначальствующего по гражданкой части и и. д. губернатора. Дело в том, что начальник Черноморской губернии получил по закону права главноначальствующего, и при нем было создано две должности помощников начальника губернии (одна для управления губернией, другая для заведования эвакуацией) и четыре должности чиновников особых поручений. Сделано это было по моему настоянию, так как мне приходилось и управлять министерством и губернией, и заведовать эвакуацией. Положиться же на старый состав ввиду его панического настроения я не мог и хотел иметь около себя людей бесстрашных, на которых я мог положиться. Такими людьми были М. П. Шаповаленко, [80] бывший товарищ прокурора Крымской судебной палаты, и С. И. Тельпугов, товарищ прокурора Московской судебной палаты. Первый принял на себя управление губернией, а второй ближайшее заведование текущей работой Министерства внутренних дел в качестве члена Совета МВД.
С. Д. Тверской по своей должности заведовал эвакуацией. Я предложил ему остаться на своем посту, так как находил, что в такой серьезный момент нельзя менять людей, ведущих столь ответственную работу и уже знакомых с нею. Должности же помощника начальника губернии с правами главноначальствующего и помощника главноначальствующего, которую занимал С. Д. Тверской, были в служебном отношении равноценны. Тверской категорически отказался. Я, заявил он мне, не могу служить при левом министерстве, по существу ничего не имея против того, чтобы служить с Вами.
После моих настояний, после указаний на невозможность «перепрягать лошадей посередине брода» С. Д. Тверской согласился продолжать заведовать эвакуацией до конца, но с тем, чтобы формально во главе ее было поставлено другое лицо, которое подписывало бы нужные бумаги и заведовало частью эвакуации (кажется, эвакуацией в Сербию). Таким лицом был мной назначен на правах помощника С. Л. Флок, энергичный и самоотверженный человек. Впрочем, С. Д. Тверской не сдержал своего слова остаться до конца эвакуации и заведовать ею, хотя ему ничто не угрожало, так как в то время в моем распоряжении уже был особый для всех чинов министерств пароход «Виолетта», о чем будет рассказано ниже. Отъезд С. Д. Тверского был, в сущности, бегством, и точно так же поступили еще два полковника Центрального управления Государственной Стражи, фамилии которых я запамятовал.
Бегство С. Д. Тверского произошло так. Однажды, придя на службу, я увидел перед кабинетом Тверского большую толпу желавших эвакуироваться, находившуюся в сильном возбуждении. На мой вопрос, в чем дело, мне ответили, что кабинет Тверского заперт, нет ни одного чиновника из его служебного персонала и что, по их сведениям, Тверской бежал. Я не мог поверить этому и послал разыскивать Тверского, назначив ожидавшим его прийти на другой день. Разыскать Тверского оказалось невозможно, но в обеденный перерыв, зайдя обедать в ресторан, я увидал его в ресторане.
— Сергей Дмитриевич, — спросил я его, — что это значит? Ваш кабинет заперт, ни Вас, ни чиновников не было, просители волнуются, говорят даже, что Вы бежали.
— Как видите, ничего подобного. Я, как обещал, останусь до конца эвакуации. Я поехал переговорить с англичанами в порт, а чиновники, очевидно, воспользовались моим отсутствием и разошлись. Что делать, дисциплина пала.
На этом разговор окончился. Каково же было мое изумление, когда в тот же день, часов в 10 — 11 вечера, ко мне на квартиру пришел растерянный Тверской со словами:
— Николай Сергеевич, моя судьба в Ваших руках.
— Что такое, что случилось?
— Видите ли, сегодня ночью или завтра рано утром (не помню хорошо) отходит пароход «Святой Николай», на котором я уезжаю. Я был у командующего войсками (бывшего главноначальствующего) генерал–лейтенанта Макеева, но он отказался меня отпустить без Вашего согласия.
Я был поражен.
— Да ведь Вы, Сергей Дмитриевич, сегодня только что, во время обеда, говорили мне, что Вы, как дали слово, останетесь до конца эвакуации. Успокойтесь, Вам ничего не угрожает, в моем распоряжении «Виолетта», и Вы всегда успеете выехать. Как же можно бросить дело?
Но Тверской продолжал просить, чтобы я выдал ему удостоверение, что не имею препятствий к его отъезду.
— Очень имею. Не говоря уже о брошенной на произвол судьбы работе по эвакуации, Вы не сдали даже денежного отчета по губернии, как и. д. черноморского губернатора.
— Отчет со мной, — заявил Сергей Дмитриевич, — я сейчас его сдам.
— Я не могу его принять в одну минуту. Вообще его нужно сдать С. Л. Флоку или М. П. Шаповаленко, а не мне лично.
Тогда Тверской стал просить присутствующего у меня С. Л. Флока принять отчет.