«Для всех историков, – утверждает Шпеер, – Ева Браун станет полным разочарованием». Добавим, что и для любителей истории тоже. Она была начисто лишена колорита и яркости любовниц тиранов. Она не была ни Феодорой, ни мадам Помпадур, ни Лолой Монтес. Правда, и Гитлер не был типичным тираном. За вспышками его расчетливой ярости, неимоверными притязаниями, непомерной самоуверенностью не было царственной снисходительности сластолюбца, но лишь банальный вкус и склонность к бюргерскому уюту. Стоит лишь вспо мнить любовь к булочкам с кремом. Именно эти – скрытые под маской внешнего величия – черты его характера привлекали Еву Браун, а так как ее привлекала банальность, а не экстравагантность его натуры, то и сама она была неинтересна. Действительно, самым интересным касающимся ее фактом была тщательно охраняемая тайна самого ее существования. Связь Гитлера с Евой Браун продолжалась двенадцать лет, и оба они умерли до того, как эта их связь стала известна за пределами их ближайшего окружения. Жизнь Евы Браун была окутана заговором молчания. Слугам было запрещено к ней обращаться, лицо Евы Браун исчезало с фотографий, где она была снята вместе с фюрером, перед их публикацией.
С Евой Браун, как и с доктором Морелем, Гитлера познакомил его фотограф Гофман, в ателье которого она работала. Скорее хорошенькая, чем красивая, со свеженьким личиком и высокими скулами, ненавязчивая, лишенная честолюбия и стремящаяся угодить, она вскоре была приближена Гитлером, так как воплощала идеал покоя, которого так не хватало фюреру в его политической жизни, но которого так жаждала его буржуазная душа. В обществе Евы Браун Гитлер обретал покой, которого не мог найти больше нигде; она же, в свою очередь, заботилась о его домашней гавани и не стремилась к влиянию в политических делах, сглаживая рутину его жесткой беспорядочной жизни. Хорошая лыжница и скалолазка, профессиональная танцовщица, выглядевшая эрудитом среди невежественной клики гитлеровского окружения, любившая обсуждать книги и картины и помогавшая Гитлеру приобретать предметы искусства, она великолепно вписывалась в альпийский, «художественный» мир Берхтесгадена, где она, собственно, постоянно и жила в некоем добровольном заточении. Только в последние два года своей жизни Гитлер разрешил ей переехать в Берлин. Гитлер никогда не изменял ей, у Евы Браун не было соперниц[133]; его не интересовали смазливые нордические актрисы, которых Геббельс для саморекламы частенько привозил в имперскую канцелярию. Вообще, представляется, что Гитлер боялся женщин, опасаясь, что они начнут вмешиваться в политику, устроив из государственной политики бабье царство, хотя правление с помощью приближенных мало отличается от такого сценария. В этом отношении Ева Браун не представляла для Гитлера никакой опасности. Она не интересовалась политикой, следила за чистотой чайных чашек и старалась сделать так, чтобы во время редкого отдыха политики не досаждали Гитлеру. Все в один голос хвалили ее за умеренность. Несмотря на все свои искушения и возможности, она ни разу ими не воспользовалась. Она не любила Бормана, но никогда не настраивала против него Гитлера, да он и не стал бы терпеть ее нашептываний. В свою очередь, Гитлер носился с Евой Браун, как с драгоценным хрупким сосудом. Он не позволял ей летать на самолете и ездить в машине со скоростью больше 60 километров в час.
Об их интимных отношениях нам ничего не известно. «Они спали в разных кроватях, – утверждает одиозный доктор Морель, – но тем не менее я думаю…» Но нас не интересуют мысли и догадки Мореля. В своих отношениях с Евой Браун Гитлер наслаждался их идеальной стороной. «Наша многолетняя дружба» – такими словами охарактеризовал их Гитлер в своем завещании. Для того чтобы не портить эти отношения неизбежными разговорами о деньгах, Гитлер сделал Еву финансово независимой, предоставив ей и Гофману монопольное право на продажу своих фотографий. Тем не менее статус этой женщины был не важным. Слуги неизменно называли ее сокращенно «Е. Б». Почти двенадцать лет она была лишена определенного, общепризнанного статуса. Она не была ни женой, ни официально признанной любовницей. Двусмысленность такого положения породила или усилила в ней комплекс неполноценности, который проявлялся надменностью и заносчивостью. Проявлялись и другие неприятные черты, которые можно трактовать как следствие неопределенного положения: в письмах Евы Браун можно найти признаки умственной и психической незрелости, склонности к подростковым мелодрамам. Когда Гитлер отсутствовал или когда она не видела его достаточно долго, начинались истерические сцены и угрозы покончить с собой. Но все это дело вкуса, в котором сам Гитлер не мог служить образцом.
Гитлер, несомненно, любил ее, и поэтому неизбежно возникает закономерный вопрос: почему он так долго держал ее в таком неопределенном и неудобном положении? Несмотря на то что детали этих отношений навсегда останутся для нас загадкой, вероятно, самый простой ответ будет ближе других к истине. Если их отношения были или должны были выглядеть платоническими, то в этом случае положение жены или любовницы становилось бы бессмысленным и компрометирующим. Определенно для немецкого мессии самыми подходящими были именно платонические отношения, ибо революционный дух Гитлера должен был презирать все преходящее и земное. Если этот ответ верен, то свадьба накануне гибели имела чисто символическое значение. Без определенного статуса Ева Браун имела не больше прав разделить с Гитлером его ритуальную смерть, чем, допустим, его секретарши или повариха, фрейлейн Марциали, которая готовила Гитлеру вегетарианскую пищу и делила с ним трапезу в отсутствие Евы Браун. Но она сама была исполнена решимости не пропустить финальный акт драмы. Когда война приблизилась к Берлину, Гитлер отослал Еву Браун в Мюнхен, но она не пожелала там оставаться. 15 апреля, когда столица рейха была накануне окружения, Ева Браун без приглашения вернулась в Берлин и появилась в имперской канцелярии. Гитлер приказал ей уехать, но она не подчинилась. Она приехала на свадьбу и церемониальную гибель.
О политической атмосфере в Берлине в те последние дни у нас есть документ, представляющий необычный и в какой-то степени забавный интерес. Это дневник графа Лутца Шверина фон Крозига, друга Шелленберга, на которого этот неутомимый деятель теперь возлагал свои последние надежды. Шверин фон Крозиг, так же как и Шелленберг, был одним из добросовестно культурных немцев, которые честно пытались идентифицировать себя с западной цивилизацией, совершенно при этом не понимая ее сути и смысла. Шверин фон Крозиг изо всех сил пытался это сделать, он даже учился в Оксфорде, но не воспринял его ценности. Несмотря на то что он бегло говорил по-английски, он так и не смог перенять западное мышление и образ его действий. Шелленберг тоже высмеивал нордический вздор и расплывчатую газообразную метафизику, в которой истинный немец чувствует себя как дома, и предупреждал Гиммлера, что во время беседы с образованным шведом не следует говорить о «карме», связывающей двоих людей, или о Weltanschauung[134] и тому подобных вещах, но при этом сам высокопарно рассуждал о «том, что я называю космическим исходом события». Шверин фон Крозиг, при всем его образовании, постоянно выказывал свое опереточное мировоззрение и путался в туманной немецкой риторике. Подобно Шелленбергу, он также совершенно оторвался от реальности. Действительно, эти двое составляли великолепную парочку людей, неотличимых друг от друга, как две капли воды, являя образец претенциозной немецкой глупости. Истина же заключалась в том, что, как сказал один мудрый философ, нельзя прикоснуться к закопченному горшку и не вымазаться в саже. Шелленберг и Шверин фон Крозиг были ветеранами нацистской администрации. Их вера в то, что, находясь на службе у нацизма, можно сохранить независимость, как-то влиять на него и считать себя антинацистами или, по крайней мере, «не нацистами», говорит лишь о степени поразившей их слепоты. Все нацисты неверно понимали, что такое внешняя политика. Шелленберг и Шверин фон Крозиг, в свою очередь, не понимали, что такое нацистская политика. Вероятно, степень этого непонимания была так велика, что Шверин фон Крозиг сумел выжить в нацистском правительстве, пробыв в нем много лет – с начала и до конца гитлеровского режима. Графа можно назвать гением выживания. Он стал министром до прихода нацистов к власти, был министром при Гитлере и остался министром после его смерти, так как в политическом завещании Гитлера, направленном адмиралу Дёницу, есть имя Шверина фон Крозига. Кроме того, для графа было забронировано место в теневом правительстве, с идеей создания которого в последние дни носился Гиммлер. Этот проект так и не был реализован, но Шверина фон Крозига ждал утешительный приз: несмотря на то что Дёниц отказался считать себя связанным волей Гитлера и вычеркнул из списков каждого второго кандидата в правительство, представленного Гитлером, он все же назначил (и это было единственное его назначение) графа Шверина фон Крозига министром иностранных дел. За все время своей долгой, но неприметной карьеры Шверин фон Крозиг вел дневник дважды – зимой 1932/33 года, когда нацисты рвались к власти, и в апреле 1945 года, когда эта власть окончательно рушилась. Он вел дневник, по его собственному высказыванию, не для того, как можно было бы ожидать, чтобы познакомить потомство с событиями того исторического периода, но для того, чтобы «мои внуки могли узнать, какой человек работал в правительстве в дни величайшего триумфа и в годину глубочайшего падения рейха». Если внуки решат, что их дедушка был дурачком и простофилей, то ответственность за это ляжет только на него одного.
Вторая часть дневника начинается 15 апреля 1945 года, но в нем описаны некоторые произошедшие ранее события. Геббельс рассказал Шверину фон Крозигу, как он недавно читал фюреру вслух, чтобы поднять его настроение. Читал он свою любимую книгу – «Историю Фридриха Великого» Томаса Карлейля. В главе, которую читал Гитлеру Геббельс, рассказано о том, «как великий король уже не видел выхода из создавшегося катастрофического положения, не имел уже никаких планов; как все его генералы и министры уже считали поражение и разгром неизбежными; как враги уже считали Пруссию поверженной. Короля ожидало самое мрачное будущее. В письме своему министру, графу Финкенштейну