ь. Однако сведения, полученные Коллером в Рехлине, оказались обескураживающими. Ему сказали, что с прошлой ночи воздушное сообщение с Берлином прекратилось. Над обреченным городом к небу поднимались клубы черного дыма. Все аэродромы, включая взлетно-посадочную полосу в Гатове, были закрыты. Ожесточенная перестрелка шла на всех подступах к Восточно-западной оси. Все в один голос утверждали, что никаких самолетов в Берлин больше не будет. Грейм и Рейтч остались в имперской канцелярии навсегда.
В ставке Верховного командования вермахта в Фюрстенберге Коллер вдоволь наслушался разных страшных историй, находя утешение в том, что Герингу пришлось еще хуже, чем ему. Коллер посоветовался с Йодлем. Йодль ему посочувствовал, но не сказал ничего определенного. Тогда Коллер обратился к Кейтелю, но Кейтель сослался на занятость и уклонился от разговора. Тогда Коллер разыскал Гиммлера и обратился к нему за помощью. «Дело плохо», – двусмысленно ответил Гиммлер и исчез, выразив надежду, что им удастся поговорить позже. Потом на совещание прибыл Дёниц, и Коллер бросился к нему. «Гроссадмирал сказал мне, что понимает и разделяет мотивы рейхсмаршала, но потом оборвал разговор, сказав, что ему пора обедать. Он тоже пообещал поговорить со мной позже и подозрительно быстро прекратил разговор». Все это показалось Коллеру очень и очень странным. Он ожидал, что эти важные события будут главной темой разговоров, однако у него «сложилось впечатление, что никто не хотел обсуждать ни дело Геринга, ни серьезность общего положения. Собственно, мне всегда казалось, что эти люди живут на другой планете и больше всего боятся лишний раз открыть рот».
В полном смятении Коллер набрался решимости, подошел к телефону и потребовал соединить его с бункером, чтобы лично доложить фюреру о своем прибытии в Фюрстенберг. Но фюрер отдыхал, и никто не стал его тревожить. Коллер поговорил с Риттером фон Греймом. Грейм сказал, чтобы Коллер даже не пытался лететь в Берлин. Фюрер не отдавал на этот счет никакого приказа. Приезд Коллера ему не нужен, и, более того, он просто невозможен. Даже если Коллер сможет прилететь, он не сможет выбраться отсюда. Сам Грейм был обречен. Он лежал в бункере после ранения, а Гитлер говорил с ним, сидя на краешке кровати.
Коллер выразил Грейму свое искреннее сочувствие. Он сочувствовал обязательности Грейма и его чувству долга, сочувствовал его ранению и никому не нужному назначению. Он жаловался на бесплодность всех усилий и мрачно философствовал по поводу неминуемого рока, настигшего Германию. «Нам не придется долго работать вместе, господин генерал-фельдмаршал, – мрачно произнес он по телефону, – мы ничего не можем сделать для люфтваффе. Приближается конец». Коллер ждал такого же печального ответа с другого конца провода. Но безжалостный мир преподнес бедному Коллеру очередной сюрприз. Жизнь в бункере оказалась еще более безумным балаганом, чем в Фюрстенберге. Риттер фон Грейм, как и все, кто попадал в магический круг Гитлера, подпал под колдовское обаяние этой исключительной личности, потеряв при этом способность к здравым суждениям. Это случилось со всеми – это случилось со Штумпфеггером, который забыл Гиммлера и Гебхардта и поклонялся теперь новой святыне; это случилось с Бургдорфом, обычным офицером, который отрекся от своей касты, и теперь, напившись вина, танцевал с Борманом и поносил изменников фельдмаршалов[183]; это случилось с Хевелем[184], представителем Риббентропа в ставке Гитлера; это случилось с Гиммлером; даже разумный Шпеер не смог противостоять обаянию Гитлера. Теперь то же самое произошло и с Риттером фон Греймом. Вместо печального признания неминуемого поражения Коллер услышал бодрое обещание победы. «Надо лишь подождать, – ответил новоиспеченный генерал-фельдмаршал. – Не отчаивайтесь! Все будет хорошо! Присутствие фюрера и его уверенность окончательно воодушевили меня. Для меня бункер – неиссякаемый источник освежающего оптимизма!» Коллер не верил своим ушам. «Бункер – это гнездо умалишенных! – подумал Коллер. – Я не мог ничего понять. Я часто спрашиваю себя: может быть, это я настолько глуп, что не могу осознать духовную высоту этих людей и увидеть путь к спасению? Или они обладают каким-то шестым чувством, к которому мы, простые смертные, невосприимчивы? В такой ситуации начинаешь сомневаться в собственном душевном здоровье».
Вскоре последовал телефонный звонок, и Коллер снова услышал голос из бункера, на этот раз голос Ханны Рейтч. Она попросила Коллера передать последнее прости ее семье, жившей в Зальцбурге, объяснив, что полетела в Берлин, не в силах отказать просьбе Грейма[185]. Потом она подробно описала их полет в Берлин, ничего при этом не пропустив. Напрасно Коллер пытался прервать поток ее красноречия – ничто не могло остановить Ханну Рейтч. Через двадцать минут он просто положил трубку, предоставив ей декламировать в пустоту. «Это была единственная линия связи с бункером, и она могла потребоваться для более важных сообщений».
Тем не менее не все в бункере окончательно сошли с ума, и не всем он казался источником освежающего оптимизма. В тот самый день, 27 апреля, один из обитателей бункера проявил, по крайней мере, некоторые проблески здравого смысла. К несчастью для этого человека, он забыл, что небезопасно быть здоровым в сумасшедшем доме, равно как и быть сумасшедшим в нормальном мире. Фегеляйн ощутил это на собственном опыте.
Фегеляйн был личным представителем Гиммлера в ставке Гитлера. Как Гиммлер и большинство самых отпетых нацистов, он был баварцем. Свою карьеру он начал жокеем на скачках. Искусство, с которым Фегеляйн держался в седле, привело в восхищение самого Кристиана Вебера[186], «некоронованного короля Баварии», который сам был конюхом до того, как судьба вознесла его на вершины нацистской иерархии и толщина уже не позволяла сесть в седло. Благодаря покровительству Вебера Фегеляйн тоже быстро поднимался наверх. Он вступил в войска СС и вскоре уже командовал кавалерийской дивизией. Удачливый во всех своих предприятиях, кроме последнего, Фегеляйн отличился на Восточном фронте и был замечен Гитлером. В 1944 году Фегеляйн сменил Вольфа на посту офицера связи Гиммлера при Гитлере. В том же году он достиг своего, казалось бы, самого блистательного успеха. Быстро поняв острым умом оппортуниста, что центр власти в Германии переместился из министерств в придворный круг Гитлера, а все важные вопросы решались на приемах, он женился на Гретль, сестре Евы Браун. Таким образом, в самый благоприятный момент Фегеляйн освободился от зависимости от Гиммлера, могущество которого начало клониться к упадку, и вошел в семейный круг самого фюрера. В то же время он обезопасил свой тыл, подружившись с Борманом. С этого момента, пользуясь словами одного хорошо осведомленного человека[187], Фегеляйн «предал Гиммлера ради союза с Гитлером», которого он уже не оставлял[188]. Это он, если верить Шелленбергу, посоветовал Гитлеру публично унизить дивизию СС, которая понесла огромные потери в попытке выполнить нелепый приказ Гитлера, – это было оскорбление, которое солдаты так и не простили Гиммлеру, не сумевшему его предотвратить. Он был, говоря словами Шпеера, «очень неприятным типом», оказывавшим зловредное влияние на окружение Гитлера. Верные подчиненные Гиммлера – люди, незнакомые с великим разнообразием человеческой безнравственности, – единодушны в своих описаниях пороков Фегеляйна.
Тем не менее Фегеляйн, несмотря на то что был законченным хамом, не был дураком. Во всяком случае, таким дураком, как Риттер фон Грейм. Поступки Фегеляйна, его верность, его измены всегда были продиктованы расчетливым, почти интеллектуальным эгоизмом, не стесненным никакими принципами или угрызениями совести. Если он покинул Гиммлера ради Гитлера, то сделал это не как другие, более простые души, повинуясь магнетическому влиянию Гитлера, но лишь потому, что Гиммлер начал терять свое влияние, а значит, близость к Гитлеру сулила больше выгод предприимчивому карьеристу. Его верность, его дружба, его брак – все это было основано на целесообразности и выгоде. Таким способом хотел Фегеляйн разделить привилегии ближайшего и семейного окружения Гитлера. Однако 25 апреля, когда Фегеляйн вернулся из последней отлучки в бункер[189], ему стало ясно, что положение члена ближайшего окружения Гитлера становится вовсе незавидным. Заявления Гитлера и Евы Браун на эту тему были недвусмысленными и не обещали ничего хорошего. Фегеляйн не колебался ни минуты. Он не для того стремился попасть в семью фюрера, чтобы сгореть на фамильном погребальном костре. Предоставив другим обитателям бункера кружиться вокруг фюрера с истерическими просьбами об участии в священнодействии его гибели[190], Фегеляйн воспользовался первой же представившейся возможностью, незаметно выскользнул из бункера и исчез.
Учитывая особенности восприятия течения времени обитателями бункера и темную таинственность, какой был окутан весь этот эпизод, мы не можем точно восстановить даты всех этапов этого последнего, нехарактерного эпизода из жизни Фегеляйна – его неудачи. В имперской канцелярии Фегеляйн жил не в бункере фюрера, а в одном из двух других бункеров, и поэтому его исчезновение поначалу осталось незамеченным. Время от времени Фегеляйн звонил в бункер фюрера и интересовался новостями, а это говорило о том, что он, по крайней мере, находится в Берлине. Но вечером 27 апреля Гитлер потребовал к себе Фегеляйна и узнал, что его нет в имперской канцелярии. Началось расследование. Никто не знал, куда он делся. В этой неестественной атмосфере подозрительность возникала очень легко и быстро, а возникнув, неизбежно превращалась в уверенность. Подозрительность стала неотъемлемой частью гитлеровского характера, она превратилась в навязчивость после заговора генералов, и каждое последующее событие только усиливало ее. Гитлер немедленно отправился к начальнику своей личной полицейской охраны, состоявшей из хорошо обученных офицеров. Такая охрана была приставлена ко всем нацистским лидерам высокого ранга. Этому офицеру, штандартенфюреру СС Хёглю, было приказано, взяв с собой подразделение эсэсовского эскорта